Комитет гражданских безобразий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Джен » Разбор полётов~ Россия, Польша, G, Миди


Разбор полётов~ Россия, Польша, G, Миди

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Автор: Sowelu
Бета: нет
Персонажи: Россия, Польша
Рейтинг:
Тип: джен
Жанры: Ангст,  Психология,  Философия
Предупреждения: OOC
Размер: Миди
Публикация на других ресурсах: С "шапкой", ссылкой и указанием автора
Описание: Авиакатастрофа под Смоленском, - гибель польского правительственного самолёта с полным составом на борту. Новый повод сцепиться для России и Польши? Но если нагромождение взаимных претензий давно зашкаливает, а конфликты надоели настолько, что уже тошнит от них, - может, пора что-то менять?..
Брагинский и Лукашевич впервые за несколько веков решаются на долгий откровенный разговор.

Примечания автора:
В какой-то степени это приквел к фанфику «План Барбаросса 2.0». В первых главах упоминается история налаживания отношений России и Польши. Идея развить этот эпизод в отдельную работу витала в воздухе давно, - и наконец-таки я решилась её осуществить.

Обсуждение

0

2

Часть 1

11 апреля 2011 года.

Польша, стоя по правую руку от президента Коморовского и сжимая в руках букет из шести тёмно-красных, почти чёрных роз, в мрачной задумчивости смотрел на мемориальный знак, установленный на месте прошлогодней авиакатастрофы. Вроде бы не так давно, а кажется, будто прошла с тех пор целая жизнь – похороны погибших, расследование, формирование нового кабинета правительства… И вот теперь – новый визит сюда уже с нынешним президентом, - к годовщине событий и связанным с нею траурным мероприятиям.
Феликс исподволь поглядел на Россию, так же стоящего по правую руку от своего правителя. В руках у Брагинского тоже розы – крупные, бордовые, на длинных толстых стеблях, - странно их видеть вместо привычных подсолнухов. Лицо напряжённое и задумчивое, и нет на нём так хорошо знакомой всему миру улыбки. Смотрит прямо перед собой, - но не на мемориальную табличку, к которой собирается возложить цветы, а куда-то в некое событие, которое давит на него, словно тонна кирпичей. Таким Россию поляк видел в последний раз много лет назад – когда только закончилась война с Германией и Ивану – и не только ему, - предстояло справляться с последствиями и как-то со всем этим жить…
Феликс поспешно отвёл глаза от руса, - ему вдруг стало не по себе, но причину он пока определить не мог. Ему смертельно захотелось, чтобы всё это закончилось побыстрее, но поминальная служба началась лишь минут пять назад, и предстояло ждать ещё довольно долго.
Стараясь не смотреть в сторону России, Польша погрузился в воспоминания годовалой давности.

… Что чувствует страна, оставшаяся вдруг без всей управляющей верхушки разом? Не только без президента и премьер-министра, - практически всех известных политиков, высшего военного командования и так далее. Да ещё так, - в считанные секунды, в мирное время, как говорится, внезапно? Страх, что теперь «всё полетит в тартарары»? Гнев, злость на судьбу и обстоятельства? Боль и горечь потери? Нет, всё не то. Конечно, определённая доля от каждой эмоции присутствовала, но лишь доля.
Как бы цинично это ни звучало, но – в политике незаменимых нет, на их месте будут двести, кандидаты найдутся всегда, - хватай каждого пятого и только успевай выбирать. Так что куковать без управления долго не придётся.
В чисто человеческом плане – никто не вечен, и любая страна успевает хорошо это усвоить ещё на заре своего существования. Польша на своём веку пережил не один десяток правителей, да и покойного президента Лукашевич, скажем так, недолюбливал. Иное дело, что личное мнение относительно своего правителя стране приходилось держать при себе, хорошее или плохое, - не имеет значения… Так что боль и гнев сюда тоже не очень подходили. И, тем не менее, равнодушным-то поляка случившееся тоже не оставило.
Глядя на мемориальный знак, Польша подумал, что, наверное, преобладающими были нешуточное удивление – как это, чтобы всех сразу, - и потрясение своеобразной иронией: снова Катынь, символическое для поляков место, да ещё и в годовщину расстрела польских офицеров в 1940м! А ещё говорят, бомба дважды в одну и ту же воронку не падает…

О катастрофе в Катыньском лесу Польша узнал, находясь на территории России, - президент Качиньский, собиравшийся посетить Катыньское кладбище, отправил своего подопечного в Смоленск на пару дней раньше, чтобы тот договорился о подготовке к мероприятию с российскими представителями – в том числе и с самим Россией. О натянутых отношениях Брагинского и Лукашевича не знал только ленивый, потому ничего странного не было в том, что видеться им не очень-то хотелось. Но обязанности страны тоже никто не отменял, и Польша, напустив на себя высокомерный вид, отправился по месту назначения.
Но, надо сказать, с Иваном они хоть и сквозь зубы, но всё же смогли договориться, да и времени препираться у них особого не было, так что можно сказать, встреча прошла без особых эксцессов. И лишь в тот самый памятный день, десятого апреля, уже в ожидании скорого визита, они всё-таки ухитрились урвать минуту и, как обычно, начали выяснять, кто кого сильнее задолбал за всю историю их существования в принципе, и кто перед кем больше виноват, - ну им только повод дай поковырять любимые болячки, - и Смуту, и Катынь, - всё в одну кучу. Только, можно сказать, вошли во вкус, разгон взяли, и тут…

Польша хорошо помнил свою реакцию на известие о крушении правительственного самолёта: на пару минут его охватил натуральный столбняк. Феликс стоял, не в силах пошевелиться, сочувственные слова окружающих долетали как сквозь вату, а в голове тем временем творился форменный бедлам: бурлили, обрывались на полуслове и разбегались в разных направлениях мысли о том, что «человек смертен», «как это возможно, чтобы всех сразу…», «всё-таки второй раз Катынь – это слишком» и «это в мирное-то время…».
Потом вдруг отчётливо всплыли строчки из дурацкой песенки на мотив похоронного марша: «ТУ-104 – самый лучший самолёт, кто им летает, тот костей не соберёт…», - и эти строчки Польша, не осознавая причины, упорно повторял про себя снова и снова, как заевшая пластинка, пока не подоспела помощь в лице Брагинского. Разумеется, кто-то с принимающей стороны немедленно вызвал кремлёвского врача, чтобы тот вколол успокоительное, дабы ещё и Феликса от инфаркта лечить не пришлось, - но Иван опередил медицину, поступив старым проверенным образом – влил в родственника стакан водки. Это, надо сказать, помогло, - ступор прошёл. Зато из Лукашевича потоком начали вырываться ругательства, причём, пополам польские и русские, а в конце и вовсе прошиб истерический смех. Решив, что сие есть последствия шока от свалившегося известия, неподобающее поведение поляку не засчитали. Дальше свалилось множество дел – на месте происшествия, затем по погребению погибших, да ещё надо было что-то решать с новым кабинетом правительства, - не вечно же Польше было находиться в подвешенном состоянии, это чревато неприятностями. Мёртвое мёртвым, живое живым, и ничего с этим не поделаешь.

Но потом начались неофициальные переговоры между странами, и тут Лукашевича снова прорвало. Желая хоть как-то выплеснуть накопившееся напряжение и раздражение в адрес Брагинского, на территории которого всё случилось, да ещё, словно в насмешку, в таком месте, как Катынь, - поляк поначалу упирал на то, что это, мол, не пилот самолёта ошибся, а его ввели в заблуждение российские диспетчеры, причём, не факт, что случайно. На что Россия, сардонически усмехаясь, ответил, что он ведёт борьбу с перенаселением.
- Так вёл бы на своём народе, czerwona zaraza! – взъярился Польша, из принципа не желающий понимать иронию.
- Что я, с дуба упал…
Пока Феликс от души высказывался на тему «и не только с дуба», Иван оставался спокойным, как буддистский монах, да ещё и улыбался, холера, своей фирменной улыбочкой! Просто невинное дитя, которое сначала треснет по башке, и тут же – «давай дружить?» А потом вдруг посерьёзнел:
- Не вопи как резаный, - моя, что ли, вина, что ваш покойный команданте доверил самолёт людям, которые игнорировали сигналы диспетчеров о низкой высоте, то есть, нарушали лётные законы? Или у них просто слух был слабый? Так предупреждать тогда надо, что экипаж глухой.
- Ага, учитывая, что сигнал поступил за несколько секунд до столкновения с деревьями, это крайне актуально! – огрызнулся Польша.
Иван ехидно прищурился:
- Учитывая, что сигналы опасности подавались через каждые несколько секунд в течение двух минут, а самолёт всё продолжал снижение, - экипаж всё-таки не просто напортачил, а натуральным образом офонарел. Или вашему пану до того приспичило сесть в Смоленске, что даже экипаж не мог ничего поделать? И в случае невыполнения их ждало нечто более страшное, нежели перспектива разбиться в лепёшку?
- Россия, не передёргивай! И не будешь же ты отрицать, что гибель всего моего правительства разом на твоей территории выглядит подозрительно и наводит на определённые мысли!
- Это на какие же? – заинтересовался Брагинский. – Можно подумать, на мировой арене и конкретно в моей судьбе ваше правительство что-то решало, - он цинично усмехнулся. – Конечно, эпично шваркнуть самолёт с руководством геополитического противника на глазах у всего мира – идея что надо, ведь именно на это ты намекаешь, так? Да только не соперники мы давно, Польша.

Феликс в одну секунду побагровел, затем так же стремительно побелел. Напоминаний о том, что прошлое величие так в прошлом и осталось, - особенно из уст России, - он просто не выносил. Конечно, его можно было понять, - ведь в этом была изрядная доля вины Брагинского. Что и говорить, крови они друг другу попортили порядочно, - когда-то между ними велась такая борьба и гремели такие грозы – куда там давешней авиакатастрофе!

- Раша, - вмешался Америка, - не дави на Польшу, ему и так тяжело.
- Кто, я давлю? – фыркнул Брагинский. – Да делать мне нечего, без меня энтузиастов хватает.
- Ты на что это намекаешь? – нахмурился Джонс, на самом деле, конечно, всё понявший правильно, о чём и свидетельствовал нехороший блеск глаз за очками. Польша в кои-то веки не дал ему договорить и зашипел, упираясь кулаками в стол:
- Да все знают, Россия, что твои люди учинили в Катыни в 40м! Не делай вид, что не понимаешь, с чем для меня связано это место! А теперь ещё и самолёт разбивается там же, - это как следует понимать?
- Бог шельму метит.
Польша от негодования чуть не поперхнулся воздухом, но всё же нашёл в себе силы съязвить:
- Браво, Россия! Насчёт шельмы – это ты про себя?
- Нет, про тебя. Так хронически не везёт в одном и том же месте, - это уже кармический бумеранг, ни больше, ни меньше.
- Это ты называешь «не везёт»?! – яростно прищурился Феликс. – По твоей, между прочим, милости, - что тогда, что сейчас!
- Да ты что? – осадил его Россия. – Ваш пан положил с прибором на погодные условия и сигналы диспетчеров, а виноваты во всём русские. Ваша логика страшнее динамита.
- В отчётах написано, что самолёт внезапно потерял управление, - в глазах поляка засветилось торжество.
- А на сарае написано «…», а там дрова. Интересные у вас способы вести расследование, ей-богу. У тебя уже откуда-то двадцать две тыщи убиенных в 40м появилось вместо четырёх, а перед самолётом и вовсе внезапно выскочило дерево и обломало крыло. А для подстраховки в близлежащем сарае, оказывается, ещё и систему выведения самолёта из строя установили, - вдруг берёза промахнётся. «Сидит Гоголь на суку и всех на хер посылает».

В общем, как и следовало ожидать, ни до чего они тогда толком не договорились, - зато всласть поругались на законных основаниях. Остальные страны с интересом наблюдали за их перепалкой – ну ещё бы им не интересно! – но вклиниться не решался никто, кроме Америки, которому, конечно, до всего было дело. В конце концов он до того достал оппонентов, что они, проявив неожиданное единодушие, послали его по матушке. Альфред икнул от изумления и что-то оскорблённо забубнил. Тут уж активизировался Англия, с которым отношения у Америки были не лучше, чем у России с Польшей, и начал ехидничать напропалую. Джонс сцепился уже с ним, затем влез Франция и огрёб тренделей от Англии… В общем, вскоре о повестке дня все забыли и начался привычный, как выразился Россия, базар-вокзал.

Разумеется, вопрос с аварией Россия и Польша не закрыли и весь этот год не упускали случая уколоть друг друга, периодически выдавая на публику новые открывшиеся подробности – одна другой хлеще, а Брагинский ещё и напирал на то, что, мол, берёзки не для того растил, чтобы другие ломали. Дискуссии были насыщенные, богатые на «чертей с матерями» и так далее, - как, впрочем, все их дискуссии. И тем не менее чем дальше заходило дело, чем чаще Россия с Польшей поминали до кучи дела былые, - тем сильнее нарастало тягостное, мутно-горькое и какое-то затхлое чувство, которое поляк после долгих размышлений смог уместить в одно слово: «надоело». Это, разумеется, с различными цензурными поправками.
По всему было видно, что и Россию настигло это самое «надоело», потому что последние, совсем недавние претензии в адрес друг друга родичи высказывали уже почти без энтузиазма, вяло и как будто на автомате. Скорее по инерции, нежели по зову души.

… Польша вынырнул из воспоминаний, - всё ещё шла поминальная служба. Поёжился под промозглым апрельским ветром, тяжело вздохнул, потому как снова навалилась та самая затхлая тяжесть, огляделся вокруг и встретился взглядом с Россией. Наверное, он успел перехватить настоящего Ивана в том коротком промежутке между «врастаниями» в маску «няшки-Ваньки». Такой смертельной усталости в глазах Феликс ещё ни у кого не видел. На мгновение он даже растерялся, но Брагинский уже вновь напустил на себя привычный вид, исчезла из глаз тошная безысходность.
«Чтоб тебя разорвало, Россия! – поляку стало не по себе настолько, что захотелось немедленно куда-то присесть. Он снова исподволь покосился на родственника и в привычной манере подумал: - Уж я тебе выскажу, когда вся эта церемония закончится!» Подумал и скис окончательно. Потому что понял ясно и отчётливо: продолжать в том же духе у него нет ни малейшей охоты.

0

3

Часть 2

Брагинский давно заметил, что Лукашевич явно чувствует себя не в своей тарелке, но это можно было бы, в принципе, объяснить и местом, где они сейчас находятся, и поводом, приведшим поляка сюда совместно с начальством. Откуда уж тут комфорту взяться! Шутить изволите. Однако Россия всё же хорошо знал своего родственника, - Польша, скорее всего, в другую минуту сверкал бы глазами, бросая на него укоризненные и в то же время торжествующие, мрачно-обличительные взгляды, мол, погляди, стервец, что ты натворил! А вместо этого сейчас казался погружённым в себя, глубоко задумался о чём-то личном и весьма неприятном, тягостном, - о чём не хочется думать даже наедине с собой. Но и возвращение к реальности облегчения не приносило. Поляк досадливо оглядывался по сторонам, сосредотачивал взгляд на мемориальной табличке – и снова погружался в свои мрачные мысли.

В то, что Польша тоскует по погибшим, Иван, если честно, не очень-то верил. Даже ему было ясно, что от покойного президента Феликс далеко не в восторге – хотя бы уже за то, что пан в погоне за рейтингом приловчился отменять уже принятые решения, заменяя их совершенно противоположными, тогда как уже всё практически выполнено, - и по барабану, что от этого страдает экономика и политический имидж страны на мировой арене. В результате складывалось впечатление, что он сам не знает, чего хочет, и его, образно говоря, шатает, аки пьяного по просеке, и в Евросоюзе уже, честно говоря, устали от столь «несбалансированного» партнёра…
Но точкой кипения для поляка стала даже не эта милая «внезапность» правителя, а то, что Качиньский активно поддерживал американские инициативы по размещению базы ПРО на территории Польши. Сам Лукашевич был резко против этого, - для него такое решение означало отдать Джонсу практически неограниченную власть, право вмешиваться в его дела, в жизнь, в безопасность. Но, как известно, существенно повлиять на решение своего руководства страна не может. Особенно когда руководству выгоден именно такой исход: партия сказала «Есть контакт!», значит, будем есть контакт… Нет, не любил Феликс покойного президента.

Тогда отчего ещё Польша мог впасть в такое явное уныние, которое даже толком скрыть не получается? Разумеется, от чего угодно, - политика – далеко не всё в жизни страны, есть ещё и личная жизнь, со всеми вытекающими. Может быть, с Литвой поругался? Кто знает… Но это ж как тогда поругаться надо было, - в грязь, в хлам, не иначе, - чтобы с горя забыть о том, что происходит вокруг и где он вообще находится? В частности – что рядом с ним «любимый» родственник Россия, на которого ему положено фыркать и метать глазами молнии! Что вы хотите, - традиция, освещённая веками в богоизбранной стране.

А вот, кстати, о родственных отношениях. Были ли эти отношения вообще? Да, номинально Россия с Польшей - «братья-славяне», - а на деле? Да без скептической ухмылки этого определения не произнести даже мысленно! Брагинский едва заметно сокрушённо вздохнул. Никогда особой близости между ними не было, чтобы хуже не сказать. Откуда, спрашивается, близости взяться, когда ведётся постоянная ожесточённая борьба за власть и земли, в которой все средства хороши – от подлога до захвата? Взять хотя бы Смутное время – как они друг друга ненавидели тогда, вспомнить жутко! Мысленно Иван пихал Феликса головой в воду, в болото, в дорожную грязь, видя неприкрытое торжество в его глазах, самодовольную ухмылку, - что, Ваня, доволен? Я говорил, что своего добьюсь?
«Ну подожди, дрянь ты такая, - думал Россия, - уж я до тебя доберусь!..» И «добрался», конечно, - выгнал в итоге из Москвы чуть ли не пинками.
Оба в то время забыли напрочь о своём родстве, каждый видел перед собой лишь врага, помеху на пути к заветной цели, к первенству в Восточной Европе. И даже зачатки «голоса крови» они давили без пощады и жалости. Обоих обуяла ненависть и желание сломать оппонента, унизить побольнее. Отчасти Польше это удалось, - Деулинское перемирие на драконовских условиях стало в некоторой мере утешением для Феликса, ведь тогда ему удалось значительно расширить свои границы и отстоять для короля Владислава право оставаться кандидатом на русский престол. Но такого положения вещей Россия долго терпеть не захотел, - ну ещё бы! – и ответом с его стороны стала новая война…

- Ненавижу тебя! – орал тогда Лукашевич, всё ещё не желающий верить в то, что затея всё-таки провалилась. – Радуйся, Брагинский, а я ещё своё возьму!
- Ну давай, бери! Бери! – яростно вопил в ответ Иван, весь окружённый фиолетово-чёрными сполохами, наступая на оппонента. Польша – надо отдать ему должное, - не пятился под его напором, хотя разъярённый Россия хоть кого напугал бы. – Не дождёшься, чтобы я ещё раз такое допустил!
- Посмотрим ещё!
И каждый вкладывал в ответный крик и в каждый взмах оружием всю свою ярость, отчаяние и… теперь что скрывать от себя же – муки совести. За то, что позволили когда-то своим правителям втянуть себя в эту вечную грызню за территории, за власть, - и предали единственное, что у них было – родство, единый дух. От осознания того, что этого уже, скорее всего, никогда не вернуть, и в этом они виноваты сами, становилось ещё гаже. Это липкое отвращение получалось заглушить лишь разжиганием взаимной ненависти.

Даже когда такое жестокое соперничество навсегда отошло в историю, и исчезли вроде бы причины для иссушающей, непрощающей злости, - ближе они не стали. Накопившиеся взаимные претензии и обиды не забылись, к тому же прибавилась ещё одна: Польша, утратив былое влияние и статус, видел в этом огромную долю вины России. Что ж, во многом он был прав, этого Брагинский не мог не признать, - в конце концов, в разделах Польши, на какое-то время даже приведших к его исчезновению с карты Мира, он принимал непосредственное участие.
И много чего ещё было после, - вплоть до массовой гибели советских военнопленных в польских лагерях и Катыньского расстрела. Да и во Вторую мировую между ними огромная, жирная чёрная кошка пробежала, хотя вроде бы оба пострадали от агрессии Третьего Рейха, общей была напасть, и победа – общей радостью… Даже эту радость они не смогли разделить, до того тяжёлым был груз прошлого.
Вот и сейчас – казалось бы, делить России и Польше уже давно нечего, геополитическими врагами их даже с натяжкой не назовёшь. Торговые дела у них порой весьма успешные, да и в искусстве – чего уж! – много общего. А вот поди ж ты! Не находят они контакт и всё тут, - как бульдозер котлован пропахал между ними. Да, слишком многое за сотни лет накипело и наболело, чтобы просто так «забыть и простить». Ну так что, поговорить нормально нельзя, что ли? Вот выходило, что нельзя, - гордость не позволяла обоим даже начать толковый диалог.
«Хотя, - подумал Брагинский, - это нам удобнее так считать, что – ах, гордость! На самом деле это уже давно не гордость, а чистейшей воды гордыня и баранья упёртость».
Да, этот подарок о двух концах – недюжинное упрямство, - получили и Россия, и Польша. Слов нет, во многом оно шло на пользу, иначе хрен бы они чего добивались. Однако в отношениях друг с другом это выглядело как хрестоматийное «повеситься у врага на воротах»…

Иван снова взглянул на застывшего, неподвижного Феликса, пытаясь вспомнить, были ли у них хоть какие-то светлые моменты в прошлом. Да, безусловно, были. Просто плохое всегда сильнее бросается в глаза и запоминается лучше. А всё же Россия хорошо помнил и совместные с поляком прогулки и посиделки – и в далёком прошлом, и относительно недавнем. У них тогда даже получалось смеяться шуткам друг друга, они как будто оттаивали на какое-то время, сбрасывали с себя слои заскорузлой, окаменевшей шелухи и хоть ненадолго ощущали себя родственниками… А потом, словно стыдясь этого, снова отдалялись, огораживались привычным «частоколом», сыпали взаимными претензиями, фыркали и огрызались.
Да надоело, чёрт подери! Россия поймал себя на том, что так и формулирует, подводя итоги: «надоело», - не сказать ещё проще и грубей.
Сколько можно, в самом деле? Им туева хуча лет, это не считая того времени, которое они прожили, ещё не являясь странами, - а до сих пор сидят и расчёсывают, расчёсывают старые раны: бу-бу-бу, интервенция, Катынь, бу-бу-бу, разделили, влияния лишили, людей поубивали, сами извиняться не хотят, а с других требуют. И чуть что: вот пусть он первый покается в своих грехах публично, тогда я, может быть, ещё подумаю, а пока подайте мне немедля орден Святого Ебукентия с закруткой на спине за историческое сотрясение мозга! Чудны дела твои, Господи! Хоть бы завод по выковке орденов не закрылся…

- Ты всё тычешь мне под нос Катыньским расстрелом, вытащил откуда-то двадцать с гаком тысяч убитых, - а что же ты молчишь про моих людей, замученных в польских лагерях? Около восьмидесяти тысяч – от голода, от бесчинств охраны. Мне, что ли, извинений публичных с тебя потребовать? Что же ты про это молчишь, Польша?
- А, это типа месть была за твоих людей, да, Россия? Так бы сразу и сказал!
Брагинский мрачно усмехнулся:
- Кто кому тут мстит и за что, это ещё вопрос.
- Опять ты со своими идиотскими намёками! – зашипел Лукашевич.
- Какие на хрен намёки, я прямо говорю – неймётся тебе, отыграться никак за разделы не можешь.
Напоминание о разделах ещё больше разозлило поляка – оно его всегда злило, ну так было из-за чего! Это был крах крупнейшей и самой влиятельной страны в Европе, - страны, чьи границы простирались «от можа до можа». Крах большого дела, на которое ушли века – стремления к свободе и власти, ничем не ограниченной. И получается, всё зря! Утереть разбитый нос и смириться с ролью, которая выпала ему после такой громкой славы – ролью побеждённого, - большего унижения Польша не испытывал ни до, ни после. Не забыл и не простил. Ни России, ни Пруссии, ни Австрии. И России в первую очередь. А теперь этот чурбан неотёсанный ему ещё и напоминает об этом! Феликс зашипел, будто водой плеснули на раскалённую сковородку:
- Знаешь что, Россия!..
- Знаю, я червона зараза и замочил вашего пана противосамолётной берёзой, дабы остальным неповадно было. Как говорится, «не умеешь летать – не вы…бывайся».
Лукашевич не позволил сбить себя с толку и продолжал:
- Не тебе судить, за что мне отыгрываться!
- И не тебе судить меня, - отрезал Брагинский.
И каждый был по-своему прав. Очередной тупик.

«Душеспасительные разговоры на публику», разумеется, ни к чему не приводили, оборачивались привычными переругиваниями на тему «у кого рыло более пушистое» и бесконечными подстёбываниями в истинно славянском духе, - в общем, «сам дурак».
В эту минуту, стоя под пронизывающим ветром возле мемориальной таблички, Брагинский вдруг в полной мере ощутил всю тяжесть прошлого, свою усталость и сожаление. Сами себя затолкали по уши в липкую зловонную болотную жижу, в попытках доказать друг другу своё превосходство, - и что, доказали? Вот уж точно, «назло врагам пойду повешусь», ни убавить, ни прибавить.
Россия посмотрел в очередной раз на Польшу и встретил точно такой же смертельно усталый взгляд. Всего на секунду, - а потом на него смотрел уже привычный Феликс – высокомерный, всегда готовый демонстративно задрать нос выше облаков, и ни тени усталости, ни грамма сожаления. Впрочем, сам Иван тоже мгновенно взял себя в руки и нацепил снисходительную к чужим слабостям маску. Давно уже эта игра стала привычной – и, по сути, на фиг никому не нужной.

Стихли последние звуки поминальной молитвы, и тишина – почему-то такая громкая по сравнению с привычным уже долгим песнопением, - накрыла с головой. Следом собравшиеся, словно застывшие на всё это время, стали потихоньку оживляться. Первыми возложили цветы к мемориальному знаку российский и польский президенты, затем наступила очередь их подопечных. Брагинский и Лукашевич склонились одновременно, пристраивая тёмно-красные розы рядом с венками. Медленно выпрямились и снова поймали взгляд друг друга.
«Я устал»…
«Я устал»…

После было посещение мемориального комплекса «Катынь», потом переговоры, потом записи интервью с главами двух государств. Всё это время Россия и Польша не сказали друг другу ни слова, кроме тех, что требовались по протоколу, даже взглядами они теперь старались не пересекаться без особой нужды, однако в них обоих словно что-то перегорело и рассыпалось в пыль. Какое там фыркать и огрызаться, - они ходили, действовали и разговаривали как будто «на автомате», а подавленность и усталость прямо-таки бросались в глаза. Правда, начальство – с обеих сторон, - ничего подозрительного в этом не углядело, - всё списали на тягостные мероприятия и связанные с ними воспоминания.
Наконец, официоз закончился, а с ним и рабочий день. Все возможные ЦУ были получены. Можно было спокойно отправиться отдыхать, прийти в себя и дальше жить, как раньше. Но вся проблема была в том, что «как раньше» уже не получилось бы – после того обмена взглядами возле мемориала. Оба поняли, что дошли в своей взаимной неприязни, как говорится, «до ручки», - достигли той черты, за которой оставался выбор: или тянуть привычную лямку дальше, ругая себя за нежелание наступить на горло собственной гордыне, - или что-то менять. Учитывая, что от склок, ссор и осознания, что они сами во всём этом виноваты, их уже тошнило, - менять однозначно.
Страны поймали себя на том, что, оказывается, вышли вместе на тёмные вечерние улицы Смоленска и давно уже смотрят друг на друга, стоя под мигающим изредка фонарём.

Что тут можно сделать и с чего начать? Просто подойти и сказать, мол, забудем всё, что было, начнём жизнь сначала? Это для сказок хорошо, а не для реальной жизни. Такая долгая вражда, после прекратившихся войн перешедшая в глухую неприязнь, их насквозь протравила. После того, что они друг другу говорили, и не только говорили – орали во всю глотку, чем грозили и чего желали в минуту ярости, - разве возможно теперь исправить последствия? Если и можно, то работы непочатый край. А вообще, пока они рассуждают «можно-не можно», - никто за них ничего не сделает! Так и будут буробить о том, чья обида самая крутая, и топтаться на месте.
- Куда пойдём? – первым разморозился Иван.
Феликс пожал плечами:
- Домой к кому-то, наверное. Я думаю, разговор тотально будет долгий.
До Москвы и Варшавы от Смоленска было примерно одинаково, а страны обладали удобной способностью – преодолевать пешком большие расстояния за очень короткое время. Они могли сжимать или растягивать пространство, двигаясь в привычном временном режиме, и получалось, например, от того же Смоленска до Москвы дойти минут за десять.
Идти решили домой к Ивану. С ним, правда, жил Пруссия, но сегодня он как раз отбыл в гости к Германии, а это значит, его не будет пару дней точно. К Польше же в любую минуту мог наведаться Литва, с которым Феликс с незапамятных времён находился в близких отношениях, а это было бы нежелательно, - тогда не получится никакого серьёзного разговора.

В доме Брагинского расположились на кухне, как всегда для долгой и важной беседы. Иван, как того требовало гостеприимство, накрыл на стол, выставив на белую скатерть полхолодильника, - и дополнил композицию большой бутылкой водки:
- Ну что, выпьем и по трезвому всё обсудим? – усмехнулся он.

0

4

Часть 3

Действительно, почему бы уже не выяснить раз и навсегда всё, что накопилось? А накопилось у них ого-го, - они слишком долго жили, и сколько жили, столько конфликтовали. Может быть, так и начать прояснять – по порядку? Этак они, пожалуй, всю ночь просидят, а то и больше. Но раз уж решились – куда отступать? И хорошо бы при этом снова не скатиться в привычное переругивание, делёжку синяков и шишек и прочая. Ведь всё это им самим нужно в первую очередь.
Иван разлил водку по хрустальным стаканам:
- За встречу.
Феликс молча кивнул. Они лихо опрокинули стаканы.
- Повторим? – предложил поляк.
- Хорошо пошла? – усмехнулся Россия, разливая по новой.
- Теперь за что?
- А за предстоящий разбор полётов.
Польша нахмурился, уловив – не без оснований, разумеется, - толстый намёк на авиакатастрофу, - и впился тяжёлым взглядом в лицо России. Непохоже, что Брагинский издевается, впрочем, по его лицу нельзя прочесть эмоции. Оба снова молча выпили и абсолютно синхронно потянулись сначала к чёрному хлебу, а затем – к нарезанной жирной селёдке. Всё, пора притормозить. Не нажираться же они сюда пришли, а разговаривать. А разговор-то как раз и не клеился – рус и поляк лишь только буравили друг друга глазами – и ни гу-гу. Удивительное дело: как каждый из них мечтал ранее, что когда-нибудь выскажет драгоценному родственнику, не жалея эмоций и не стесняясь в выражениях, всё, что о нём думает, - заранее выстраивал фразы поострее и проговаривал мысленно пламенные речи… А теперь ни слова из себя выдавить не получается!..

- Так и будем глухонемых изображать? – недовольно поинтересовался Лукашевич, дожевав хлеб с селёдкой. – Чего молчишь, как пень болотный?
Брагинский криво улыбнулся:
- Да вот думаю, дубина ты стоеросовая, как тебя угораздило с предателем Отрепьевым связаться. Не противно было? Не было опасений, что он и тебя кинет при первой возможности?
- Ага, начало диалогу положено, - Польша ехидно оглядел русского. – Опасения, значит? Были, конечно! И ещё какие! Но что же я, кретин какой – верить на слово? Нет, я его вот здесь держал, в кулаке… - Польша и в самом деле сжал для наглядности кулак и потряс им в воздухе. – Думаешь, только в желании посидеть на троне дело? Щас! Эта возможность просто подсластила пилюлю твоему монаху… Тот ещё монах, холера ему в бок! Он, если хочешь знать, и сам к тому времени не рад был, что ввязался, а куда денешься теперь? Такого страху на него нагнали – тени собственной боялся! Мы с Сигизмундом его заарканили накрепко, он тотально пёрнуть не мог без нашего «одобрямса»! – Феликс злорадно засмеялся, но сам же себя и оборвал, помрачнел в одну секунду и выдал, словно плюнул: - Таких паскудников вешать надо без суда и следствия, а вот приходится использовать – не швыряться же направо и налево тем, кто ещё пригодиться может!
- Ага, зиц-председателем Фунтом! – вклеил Россия. – Ну как же, есть на кого в случае чего всех собак повесить.
- Вот именно! – не стал отпираться поляк. – И насчёт «противно». Думаешь, мне с ним якшаться было в радость?
- А то нет?
- А представь себе, нет! Будто бы ты сам одобряешь предателей!
Тут Феликс был прав: предателей и перебежчиков не любил никто из стран. И даже если приходилось их как-то использовать для своих целей – ни достоинства, ни статуса это им всё равно не прибавляло, несмотря на их очевидную пользу.
Польша продолжал изливать душу:
- Меня, если хочешь знать, передёргивало от одного его присутствия!
Брагинский прищурился:
- Эка невидаль, передёрнулся и дальше пошёл, не смертельно же. Тебе он был нужен для «большого дела», ради этого можно и не такое потерпеть.
- Ага, это ты прав, Россия! Только дело-то не выгорело! – поляк неприязненно уставился на руса.
- Ты так говоришь, как будто это плохо, - насмешливо фыркнул Иван, ещё больше его раззадоривая. – Вот положа руку на сердце – чего ты ждал от меня? Что я заплачу и за спасибо живёшь смирюсь и сдамся?
- Я по-твоему придурок? – Лукашевич в досаде залился пунцовым румянцем. Ведь, выходит, именно так и думал. Ну, не прямым текстом, конечно, - но ведь не было у него тогда ни малейших сомнений в собственном успехе, - настолько блестящей казалась идея с подставным царём.
- Я почём знаю? – подначил Брагинский.
- Ах так?! – взвился Польша.
- А как? – голос Ивана мгновенно заледенел и стал пугающе жёстким, будто превратился в непробиваемую массу арктического льда. – Вот такое впечатление, Польша, что ты и впрямь думал – я добровольно уступлю тебе по первому требованию и замолчу навеки в тряпочку. Ты так потом удивлялся и возмущался моему сопротивлению, будто бы первый день меня знал и не ожидал такого свинства. Ненавидел меня за то, что я не дал тебе победить? Ну в таком случае мы квиты – я тебя тогда до колик ненавидел за вторжение и подлог.
Польша грубо усмехнулся:
- Получается, и ты, Россия, первый день меня знал, - раз удивлялся, какая я скотина? Тоже скажешь – не ожидал от меня такого? Ожидал ты такого, очень даже ожидал, - так какие ко мне претензии, если ты элементарного не учёл и пропустил удар?!
- А ко мне?! – резонно вопросил Брагинский. – Если ты не продумал варианты насчёт моего неподчинения? Ах, войну развязал!.. Нечего было на лаврах почивать, раз так за власть и земли трясся.

Распалившиеся славяне уставились друг на друга очень странным взглядом – одновременно испепеляющим и обескураженным. Обоим, что называется, крыть было нечем. А внезапно осознанная и простая, как три рубля, мысль, казалась чуть ли не открытием: и в самом деле – чего они тогда друг от друга ждали? И тогда, и вообще? Что оппонент поведёт себя так, как им хочется? Или пойдёт против воли начальства, - особенно когда желания начальства полностью совпадают с его собственными? Держи карман шире!

… В те времена, о которых зашла речь, оба крупно проштрафились, что уж тут говорить. Иван – тем, что и впрямь пропустил удар, да ещё такой примитивный: подсадные лжеправители даже тогда уже давно не были оригинальным ходом. Россия пропустил явные признаки готовящейся катастрофы – недовольство народа Годуновым, сильно подогретое голодом и провокацией, зарождающиеся толки о том, что царевич Дмитрий жив, - и получил в результате от Феликса. А Польша… получается, тоже переоценил себя, решил, что после одного глубокого поражения Ивана дело в шляпе, и расслабился. А судьба-судьбинушка в лице Брагинского ему и заявила: «Ха-ха! Самый умный? На-кося, выкуси!» Видимо, с расстройства Польша потом ещё и повторить решил свой шикарный приём – фантазия, что ли, подвела?.. Так или иначе, отличились оба, причём, отличились по-идиотски, глупо. За что и поплатились каждый по-своему.

- Согласись, идея была хорошая, а провалилась из-за ерунды! – самодовольно ухмыльнулся Польша, прервав затянувшуюся паузу. Затем взял бутылку и сам наплескал водку в стаканы.
- Хорошая, как мотня заросшая, - моментально отреагировал Россия. – Я, конечно, сглупил, не отреагировал вовремя. Но ты тоже дал дрозда, куда второго-то Лжедмитрия совать было? Ничего нового не удалось придумать? Или решил, что на второй раз уж точно прокатит?
- Я решил?
- Ну не я же! Или ты хочешь сказать, что твой патрон один всё это придумал, а ты ни в одном глазу? Ты же не надеялся, что у меня склероз? Да, формально вы своих людей отозвали и открестились от помощи новому самозванцу, но де-факто – пардон, картина совсем другая была в той же армии.
Поляк почесал голову и с любопытством оглядел руса:
- Ладно, согласен, второй раз был лишним. Но мы на него и не рассчитывали особо, - так, для верности. А народ у тебя всё-таки потрясающе наивный, - на такую туфту повёлся во второй раз.
Россия нехорошо улыбнулся:
- Твои лучше, что ли, - только на туфту и хватает выдумки, даже сейчас ничего не изменилось. Хоть бы раз что-то оригинальное придумали, - куда там! Что вам третья сторона подскажет – то и делаете.
Польша побагровел. А что тут сказать, если с правдой не поспоришь? Он и без обличений Брагинского отлично знал, какую власть приобрёл над ним тот же Америка, - та самая третья сторона, - почти неограниченную власть, к какой и сам Польша когда-то так стремился. И действительно – что греха таить, - ему часто приходилось поддерживать совершенно бредовую политику Джонса, в том числе и антирусскую. И напоминание об этом со стороны России – как тёркой по свежему ожогу. Иван тоже это знал. И всё равно ковырнул больное место. Впрочем, такое поведение присуще им обоим, так что пенять в данном случае Брагинскому глупо.

Польша вдруг невольно задумался: а приятно ли ему было нападать таким образом на Россию – по чужой указке? С одной стороны – вроде да, потому как душа требовала исторической справедливости, пепел Клааса стучал и так далее, - с другой же… да-да, Феликс порой откровенно хотел послать Альфреда в жопу, потому как считал: не в своё дело Америка лезет, ну совсем не в своё! Он ещё пешком под стол ходил, когда между Польшей и Россией уже не первый конфликт бушевал вовсю, - какого рожна ему вмешиваться?! Да, у него свои счёты с Иваном, и что теперь? Это не повод совать свой нос в дела, которые его совершенно не касаются!
Такой вот получался парадокс: сам поляк был не прочь от души с Россией поругаться, - но в то же время его злили попытки Америки столкнуть их лбами в своих интересах.
Конечно, Брагинский плевать хотел на такие попытки в своём отношении, - знал, что ничего нового, кроме вариаций на тему «дурацкий русский», всё равно не скажут, - а вот то, что Америка – наряду со всеми славянами, - считает Польшу примитивным, - никаких добрых чувств не вызывало… В общем, тут их с Иваном отношения напоминали нечто из серии «Никому тебя в обиду не дам! Сам обижать буду!» Ну, хоть какое-то единодушие…

Между тем, разговор, задумавшийся как серьёзный, вот-вот грозился снова скатиться в классическое «сам дурак», так толком и не начавшись. А этого никак нельзя было допустить. Не для того сюда пришли, буквально на горло наступая собственной гордыне. Для таких, как они, помешанных на своих болячках, это дорогого стоило.
- Ладно, потом будем меряться длиной, - нехотя заявил Брагинский. – Поговорить же собирались.
Лукашевич выдохнул даже с каким-то облегчением:
- Да уж, это просто рефлекс какой-то многовековой: только заведём разговор – сразу начинаем ругаться.
Что правда, то правда, - и такое вот поведение тянулось ещё с тех времён, когда они более-менее утвердились как страны. Очень коротки были тогда периоды относительного мира между ними, - вплоть до пресловутого «четвертования Польши на три неравные половины»… Неприятное, мягко говоря, воспоминание заставило поляка стиснуть зубы, передёрнуться в полуознобе. Наверное, эта обида на Россию – и не только на него, конечно, - была самой сильной с его стороны. По человеческим меркам это было сродни глубокой полостной операции без наркоза, - и без возможности шевельнуть даже пальцем: всё чувствуешь, всё осознаёшь, - как разрывают на части, режут острыми ножами, сводят на нет все усилия, вырывая с корнем все достижения, - а сделать ничего не можешь – только обречённо ждать, когда всё закончится…

Всё закончилось – глубоким беспамятством больше чем на сто лет. Но и это не принесло облегчения. В Древнем Египте существовал когда-то самый изощрённый и страшный вид казни – «оставить наедине с собой», - когда человека замуровывали заживо в стене. Вот это беспамятство для антропоморфной страны было чем-то похожим. Умереть дух страны не мог, но был заперт в нижнем астрале, - где все неблаговидные поступки, стыд за грехи своих людей, за свои дела, - жалили, словно злобные осы. А физическое тело существовало одновременно и отдельно от него, - и было приковано к нему невидимой железной цепью.
Когда – после известных событий в 1918м году, - Феликсу удалось, наконец, хоть частично восстановить себя, - он был вымотан и измучен до предела. Никто – наверное, кроме России, - даже не догадывался, что не высокомерный выпендрёжник появляется на собраниях, - а скрывается за молодой лихой оболочкой сгорбленный, с дрожащими руками, древний седой старик, еле волочащий ноги. И за это знание поляк тогда возненавидел руса ещё сильнее. Сильнее даже, чем за то, что вверг его в этот ужас. Не без помощи Австрии и Пруссии, конечно, и тем не менее.

В 91м и Россия пережил подобное, - распад Советского Союза. Он выжил и не впал в липкое беспамятство лишь благодаря своей невероятной выносливости, но зато сполна изведал все «прелести» своего положения. И тогда Польша испытывал к нему смешанные чувства: от злорадства до невольного сочувствия. Ненависть к этому времени давно остыла, перейдя в глухую неприязнь. А вот ближе они даже тогда не стали. Ни на грош.

- Выпьем? – предложил Феликс, кивая на давно уже готовые стаканы.
- Давай, - согласился Брагинский.
Спиртное уже не обжигало горло, славяне проглотили его как воду. А закуску впихнули в себя буквально через силу: обоим почему-то кусок в горло не лез, - от волнения, что ли?
- Продолжаем разговор, - заявил Россия, дожевав кусок солёного огурца. – С Лжедмитриями худо-бедно разобрались, а вот за Смоленскую войну ты тогда чего обозлился? Будто бы не догадывался, что я этого так не оставлю!
- Ну, у тебя был резон на меня за подсадных попугаев-царей злиться, а я что, рыжий, что ли? Сам будто не переживаешь, когда что-то идёт не по плану! Вроде бы мир тогда подписали…
- Ага, на грабительских условиях. Думаешь, меня такой мир устраивал? Хрена лысого!
- А мне что прикажешь, без выгоды для себя войну прекращать? – цинично фыркнул Польша. – Не для того я столько пахал, как ломовая лошадь.
- А я для того, что ли? – поддел Брагинский и сам же сделал вывод: - В общем, нашла коса на камень. Дубль хрен знает какой. Так дальше невозможно.
- Невозможно, - понуро кивнул Польша. – Мы так опять хрен до чего договоримся. И что делать?
- Попробуем обойтись без обвинений и разоблачений? – Россия почесал голову, взлохматив волосы.
- Думаешь, получится?
- Выжить получилось, а это не получится? Раз уж у нас разбор полётов, то будем следовать его классической схеме: где и кто накосячил, чего мы на самом деле хотели, и как будем жить дальше. Чтобы новых «косяков» не наделать.
Лукашевич с любопытством посмотрел на родственника, усмехнулся – с каким-то даже одобрением. И неуверенно, но всё же согласился:
- Чёрт с тобой, давай попробуем. По-моему, танцев по граблям нам уже за глаза хватило.

0


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Джен » Разбор полётов~ Россия, Польша, G, Миди