Комитет гражданских безобразий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Слеш » План Барбаросса 2.0~ Германия/Россия, PG-13, макси


План Барбаросса 2.0~ Германия/Россия, PG-13, макси

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Автор: Sowelu
Бета: нет
Персонажи: Германия/Россия, мир в целом
Рейтинг: PG-13
Тип: слеш
Жанры: Романтика, Юмор, Мистика, Психология, Философия
Предупреждения: OOC
Размер: Макси
Публикация на других ресурсах: С "шапкой", ссылкой и указанием автора
Описание: Людвига угораздило по уши влюбиться в Ивана, да и русскому приятны его ухаживания. Картину портит лишь то, что Германия воспринимает его очень уж своеобразно. Он твёрдо уверен, что Россию просто необходимо опекать и оберегать от жестокого мира, - словно хрупкую кисейную барышню! И это несмотря на то, что Иван во Вторую Мировую ему же врезал так, что до сих пор аукается. Обалдевший от такого подхода Брагинский изо всех сил старается доказать Людвигу свою самодостаточность...

Обсуждение

0

2

Часть 1

Неофициальные заседания стран хотя и назывались так по традиции, но на заседания как таковые походили, как утюг на табуретку. Скорее уж по атмосфере и общему впечатлению они напоминали шабаш, - или, как выразился однажды Россия, «капустник в сумасшедшем доме». Хотя Германия, как приверженец порядка и дисциплины, силился придать сему действу если не официальный, то хотя бы пристойный вид, - получалось через пень-колоду. От рявка немца, правда, распоясавшиеся в попытках что-то друг другу доказать союзники затихали, но, как правило, ненадолго. Уже через десять минут всё начиналось по новой.
Как в таком шалмане страны ухитрялись вообще что-то решать, вопрос ещё тот, потому что голосили они все одновременно, каждый о своём, и кто кого при этом слушал, непонятно.
Сегодня, правда, всё было относительно спокойно: никто не вскакивал из-за стола, отпихивая кресло ногой, не размахивал руками и бумагами, не лупил кулаком по столу и не тряс за грудки достойного оппонента. Хотя гвалт всё равно стоял знатный.
Америка, всем своим видом показывающий, кто здесь царь и бог, завёл было ритуальную песнь о демократии, но по другую сторону стола в ответ тут же раздался угрожающий утробный рык. Впрочем, рык быстро сменила гортанная ругань на тему какого-то видео*, затем – уже менее разборчивое про «жопу» и «запихнуть», а совсем рядом с Америкой громко хрюкнули в стаканы. Альфред метнул грозный взгляд на рассадник веселья, и тут громом раскатился по залу возмущённый вопль, перекрывая всеобщий галдёж:
- Тебе-то какого хрена надо, винная морда?! Лавры Америки покоя не дают? **
- А ты меня не учи…
- А ты…
Пока эти двое орали «сам дубина и козёл», кто-то на дальнем конце стола что-то кокнул, следом страны Евросоюза стали ругаться из-за не поданного вовремя отчёта об общем состоянии европейской экономики, которое, впрочем, до того фиговое, что даже считать грустно… Мрачный, как готическая гарпия, Людвиг окидывал страны взглядом исподлобья, - и постепенно его взгляд непроизвольно всё чаще задерживался на России. Брагинский, в свою очередь, аппетитно хрустел яблоком, которое невесть где успел раздобыть, - скорее всего, просто взял с собой, - и с неизменной улыбкой наблюдал за стихийным вече, будто за спектаклем.

С давних пор этот славянин вызывал неподдельный интерес у всего мира. Не находилось никого, кто оставался бы равнодушным к безумному сочетанию несочетаемого в России.
С виду – этакий большой добродушный ребёнок, «святая простота». Но за этой видимостью скрывалась по-настоящему опасная своей непредсказуемостью натура, не просто горячая, а способная спалить дотла. Казалось бы, внешность Брагинского уже давно никого не могла обмануть, - но отчего-то до сих пор многие полагали Россию наивным простачком, которого вокруг пальца обвести ничего не стоит. И, как водится, нарывались всерьёз – не сегодня, так завтра.
Да что тут скрывать – сам Людвиг не так давно пал жертвой этого заблуждения. Приснопамятная Вторая Мировая война, бывшая весьма неплохой стратегической задумкой, но, увы, с совершенно идиотским исполнением.
Конечно, идея выстроить империю до сих пор не давала Германии покоя, - уже несколько таких попыток было у него за плечами, - да и теперешний небезызвестный Евросоюз был ничем иным, как очередной попыткой, - потому поначалу идеи Гитлера его даже вдохновили. Но очень скоро фюреру сорвало колпак на мировом господстве с поддержкой потусторонних сил, высшей арийской расе и прочем. Именно тогда всё и начало портиться.
Не к чести Людвига будет сказано: он и сам, что называется, заразился от правителя его безумием. Всё-таки в силе внушения Гитлеру не откажешь, умел убеждать в своей правоте. Помутнение нашло – это мягко сказано. И уже потом Германия долго удивлялся, как мог пойти против России, на что, собственно, рассчитывал? Ведь совершенно сбросил со счетов элементарные вещи, в числе коих – уже известный факт, что с Россией бесполезно воевать при помощи хитрых тактик и расчётов. А уж о магии и говорить нечего. Ну и огрёб в результате так, что до сих пор сказывается, а прошло уже немало времени с тех пор.
Да, многое успело измениться. Теперь Россия и Германия давно уже не враги, больше того – стратегические партнёры, и о тех временах остались разве что общие воспоминания, неприятные для обоих. Брагинский не без основания гордился своей победой, но самого Крауца с фашизмом давно не связывал. За это Людвиг был ему от души благодарен, хотя и виду не показывал, - справедливо считая то своё помрачение позором. То, что он до сих пор носил форму времён Третьего рейха, было с его стороны вызовом и некоей формой защиты: да, я ничего не отрицаю, всё признаю, и что мне теперь, удавиться?
И на этом симпатичном фоне Германия недавно с изумлением осознал, что… по уши влюбился! Да не в кого-нибудь, а в Россию! Осознание этого было неожиданным, но чувства, разумеется, не с неба свалились. Поразмыслив, Германия понял, как и когда это всё началось. Ещё в разгар войны, когда столкновения между ним и Россией были особо жестокими и выматывающими, стоили им обоим немало сил и жизней их людей.
…Одержимого Людвига жутко злило то, что Иван не только не спешит добровольно сдаваться «на милость победителя», но ещё и смеётся ему в лицо в ответ на посулы, увещевания и угрозы. Даже голод и пытки его сломить не могут. Всё ещё находясь под воздействием Гитлера, Людвиг всё же невольно зауважал непокорного Брагинского. Это позволило ему повнимательнее присмотреться к противнику, и тогда-то немец вдруг обнаружил, что противник ещё и весьма привлекателен физически. На этой почве желание завоевать и подчинить переросло в желание, грубо говоря, повалить и трахнуть. Собственно, это Людвиг и попытался осуществить, на свою голову. В ответ на посягательства Иван отделал его так, что Людвиг после этого ещё несколько дней видел мир через пелену и в двойном экземпляре. Впрочем, в этом даже был свой плюс, потому что, судя по всему, тогда-то разъярённый рус и выбил из него фашистскую одурь. После этого Германия начал постепенно прозревать и догадываться, что по правителю-то, мягко говоря, дурдом плачет кровавыми слезами. И что свою страну и свой народ Гитлер тащит в выдающуюся пропасть…
Короче говоря, бес Третьего рейха из Германии выветрился. А вот интерес к русскому – напротив, засел где-то в глубине души. И за долгие годы – сначала отчуждения, затем перемирия и заключения договора о сотрудничестве, - у этого самого интереса было время развиться и оформиться. И, в конечном счёте, огорошить Людвига новостью: Брагинский, чёрт подери, безумно ему нравится! Да больше того – он просто влюбился в русского накрепко!
Но это-то ладно, не запрещено, слава богу. Тем более они и не враги. И, тем не менее, что делать с этой любовью, немец совершенно не представлял.
Насколько ему было известно, Россия вообще ни с кем не заводил никаких отношений. Упорные слухи о том, что при Советах он жил с Литвой или Пруссией, - на поверку оказывались вымыслом. С Гилбертом они были просто соседями, - как, впрочем, и со всеми остальными. А Торис настолько боялся Брагинского, что, даже если бы Иван и захотел, то всё равно не сунулся бы к нему на пушечный выстрел. Он терпеть не мог принуждения к сексу, - сказывались периодические изнасилования Ордой в прошлом, - и тут уже срабатывала элементарная проекция. Частично именно потому Иван так взбесился, когда Людвиг распустил руки против его желания. Правильно взбесился, что там говорить…
И как прикажете с таким сценарием на что-то рассчитывать? Ведь наверняка в попытках Людвига подобраться к нему Брагинский увидит в первую очередь политический мотив. И переубедить его будет, мягко говоря, непросто. Если вообще возможно.
С другой стороны – плюнуть и переключиться на кого-то другого, более покладистого? Проходили уже. Как говорит тот же Россия: ни удовольствия, ни продовольствия. Охотников отдаться ради собственной выгоды пруд пруди, но это уже напоминает известную формулу «товар-деньги-товар», любовью тут даже близко не пахнет. На искренность рассчитывать не приходится, на поддержку в трудную минуту – тем более.
Конечно, личную жизнь Германия пытался наладить, но и тут потерпел поражение. Если раньше и была возможность отношений с тем же Италией, - то теперь и её не стало. Именно в войну Италия стал отдаляться от него, не понимая, что творится с лучшим другом. Когда Людвиг, наконец, опомнился, всё зашло слишком далеко. Феличиано смотрел на него как на чужого, и даже со временем эта отчуждённость хотя и поблёкла, но не исчезла окончательно.
В общем, картина вырисовывалась безрадостная.
Спрашивая себя, почему его так заклинило на России, Германия перебирал в уме все возможные варианты, и ни один его не устраивал.
Ну допустим, тогда, в войну, он не сумел завершить начатое – то есть, не осуществил свои сексуальные планы в отношении Брагинского, - и ему до сих пор неймётся. Вполне в духе Фрейда, имя которого уже неразрывно связано с Германией, - как, впрочем, и имя Гитлера, чтоб ему провалиться. Фрустрация, то бишь, в полный рост. И сексуальная, и политическая. А какое тогда ему должно быть дело до чувств русского? Неувязка получается.
Уважение, которое невольно вызывал Россия, поднимаясь даже после заведомо смертельных ударов, - плюс всё то же «неймётся»? Интерес к самой личности, щедро сдобренный влечением? Это уже ближе к истине, но всё равно не то. Где здесь причина того, что Брагинский вызывает у него какую-то иррациональную нежность, стремление опекать и защищать, - и это при том, что Иван никоим боком не хрупкая девушка? Хотя тут – если не приплетать науку, - всё логично и объяснимо: того, кого любишь, хочется опекать.
…Занятый уже привычными размышлениями на эту тему, Людвиг не сразу заметил, что Брагинский всё-таки уловил его непомерно настойчивый взгляд и теперь сам смотрит на него через весь стол, со своей знаменитой улыбкой – доброй и безобидной. Но во взгляде русского сквозила настороженность: что там ещё немец затевает? Тьфу, пропасть, теперь придётся как-то объясняться, но, может, это и к лучшему, - сколько можно играть в прятки! Людвиг украдкой посмотрел на часы и вздохнул. До перерыва была уйма времени.
Хотя Германия краем уха и слушал, о чём говорят союзники, к действительности он смог вернуться только тогда, когда вопрос был задан непосредственно ему.
- Германия, ты всерьёз собираешься брать лопату, рыхлить землю и сорняки дёргать? – поинтересовался Артур Киркланд. – Это что за приближение к природе? Россия на тебя так повлиял, что ты его опыт перенимаешь?
- А то, - ухмыльнулся Брагинский, прежде чем Людвиг успел ответить. – Гениальный же план, сделать из Евросоюза сплошь инвалидов битвы за урожай. Скажешь, нет?
- Он типа к новой оккупации готовится, - радостно проинформировал Польша. – Просили-просили, всю плешь проели, - так кушайте, не обляпайтесь! А России и так рабочие руки нужны, пшеничку сеять.
- Не только руки, товарищ, территории тоже.
- Со мной поделиться не забудь! – поляк с хрустом откусил от яблока, которым угостил его Россия.
- Эй, вы там не обалдели? – возмутился Англия.
- Не кипятись, товарищ, сядем все! – подбодрил Феликс. Артур запыхтел, готовясь выдать очередную гневную тираду про славянское раздолбайство, но тут разморозился Людвиг:
- Так, тихо! В советском опыте ничего плохого нет, тем более я в прошлом тоже аграрная страна. А сейчас возникла железная необходимость в разгрузке затрат на продукты, так что выбор, в сущности, ограниченный.
- Ага, - поддержал Лукашевич, - или лопата, или тотальный пиндык по полной программе. Доигрались.
Это заявление вызвало новый взрыв негодования среди стран Евросоюза, - преимущественно в адрес некоторых наглых рож, которые уже назанимали у всех, у кого только можно и нельзя, и не чешутся, а другим отдуваться. Да ещё на дальнем конце стола кому-то страшно хотелось повыступать в адрес американской демократии, а внимание ему уделять перестали, из-за чего Альфреду был громко обещан джихад и прочие радости. Америка призвал в свидетели всех присутствующих, половина из которых долго не могла врубиться, свидетелями чего им полагается быть… В общем, время до перерыва оказалось насыщенным по части впечатлений. Франция с Англией всё-таки выполнили свой любимый трюк – подрались, Эстония и Латвия завели с Брагинским разговор об оккупации, который уже давно напоминал бесконечное «а ты купи слона». Иван, добродушно улыбаясь, говорил, что такие настойчивые намёки уже напоминают просьбу. Эстония хмурился, Латвия тщетно старался унять дрожь во всех поджилках. А Киркланд от души поддевал раздосадованного Альфреда на тему «доигрался в демократию».
- Так, всё! Перерыв! – возвестил Германия. – Пока вы тут всё не разнесли в щепки!
- Антракт, негодяи! – рявкнул Россия, с хрустом потянулся и потёр кулаком поясницу. Страны разбрелись по залу, кто-то вышел в коридор. Людвиг мысленно подстегнул себя: не медли! – и двинулся в сторону Ивана.
- Привет ещё раз, - Германия, волнуясь, но стараясь этого не выдавать, пожал Брагинскому руку.
- Привет. Ты что-то обсудить со мной хочешь?
У России была крепкая ладонь, приятно тёплая. Не изящная и холёная, как у того же Франции, - никакой аристократичной утончённости и изящества в облике русского не было и в помине. Высокий – немного выше даже довольно рослого Людвига, - и крупный. Стройный, но несколько неуклюже выглядевший в своих многочисленных закрытых одеждах. Всегда слегка взлохмаченная копна пепельно-русых волос, круглое личико, мягкая улыбка и простодушные, полные детского удивления аметистовые глаза. Что-то и впрямь по-детски невинное и беззащитное то и дело проскальзывало в его внушительной фигуре. И в целом весь этот странный образ получался настолько гармоничным и естественным, что представить Россию другим не получалось.
Иван вынул из кармана пальто ещё одно яблоко и с добродушной улыбкой протянул Людвигу:
- Угощайся. Так сказать, плоды натурального хозяйства.
Яблоко было золотисто-красным, с глянцевой шкуркой, и умопомрачительно пахло. Германия, всё ещё не зная, как построить разговор, молча, кивком поблагодарил и вонзил зубы в мякоть фрукта. Рот мгновенно наполнился кисло-сладким соком. Людвиг прищурился от удовольствия, откусил ещё.
- Тоже сам ухаживаю за садом, - Россия окинул взглядом Людвига. – Хорошо отвлекает.
- От чего?
- А от всего. Чем ближе к природе, тем слабее зависимость от цивилизации и всего, что с ней связано. Спокойнее.
- А как же твои имперские замашки? Ты от них не отказываешься ради спокойствия.
- Если откажусь, перестану быть. Пытаюсь совмещать.
Людвиг снова задержал взгляд на России, и в груди что-то болезненно сжалось. Чёрт, откуда это ощущение, что Иван нуждается в опеке и защите, когда сам он способен кому хочешь навалять по первое число?! Непонятно…
Брагинский не мог понять, что затевает Людвиг. Но что затевает – к гадалке не ходи, - немец в последнее время не сводил с него глаз. Нет, конечно, в открытую не пялился, не то получил бы уже кучу разнообразных намёков и комментариев от союзников и от него, Брагинского, в первую очередь. Но пристальные взгляды Крауца Россия ловил на себе постоянно, - Людвиг исподтишка разглядывал его во время неофициальных встреч и заседаний, словно напряжённо наблюдал. Действительно наблюдает? Старается отыскать слабые стороны, нащупать их, выявить? А сегодня этих взглядов было не в пример больше.

__________________________________________________

Примечания

* Снятый в США фильм "Невинность мусульман", ставший причиной ярости мусульман и атак на американские посольства
** Публикация карикатур на пророка Мухаммеда в еженедельнике "Charlie Hebdo" в разгар скандала из-за упомянутого фильма

0

3

Часть 2

Как бы там ни было, странное поведение Германии поневоле заставляло Брагинского задумываться о природе этого самого поведения. Кто-нибудь вроде Франции – перехвати он заинтересованные взгляды немца, - уже объявил бы – причём, во всеуслышание, - о влюблённом по уши в Россию Людвиге. Мол, глаз не сводит, взглядом раздевает и о чём-то там мечтает. Ну, Бонфуа для подобных разговоров только повод дай, и всё, понеслась косая в баню… Хорошо, если посильную помощь не предложит в нелёгком деле соблазнения, с него станется. Только Иван, что было закономерно, в первую голову предположил стратегический интерес, - а именно – желание немца «прощупать» его как вероятного потенциального противника. Многовековая история России наглядно показывала, что интерес к нему либо был продиктован корыстью, либо носил очень кратковременный характер. Слишком уж он опасен и непредсказуем, слишком велико его вечное «несоответствие» западным образцам культуры, слишком… всего слишком, - чтобы можно было увлечься им «просто так».

«Ладно, - решил Россия, - будем рассуждать логически».
Допустим, Людвиг и впрямь планирует выявить его слабые стороны ради более эффективного нападения. В таком случае напрашивается вопрос: его что, ничему жизнь не учит? Волшебный пендель, полученный в войну, впрок не пошёл, и чужой вполне современный пример по барабану и до лампочки? Думает, что уж на этот раз точно получится? Нет уж, не похож немец на слабоумного. Ну разве что опять внезапно спятил, так и тут неувязка – ведь и намёков-то не было на второго Гитлера и Четвёртый рейх…
И потом, кто мешал Германии попытаться напасть на русского в те же 90е, когда слабость России была на слуху у всех и каждого, и только очень ленивый не считал своим долгом ткнуть Брагинского носом в эту слабость, заявить, что Россия теперь никто и с его мнением не считаются? Что же Людвиг не воспользовался ситуацией, раз уж так жаждал сатисфакции? Даже без открытых военных действий, как говорится, не танком, так банком, - чисто теоретически, шанс у него был, уж отпустим на минуту общеизвестное «аршином общим не измерить». Так почему он этот шанс упустил? Либо просто промигал – что маловероятно, если готовился и хотел этого, да и времени было более чем достаточно, - либо такой цели и вовсе не было. Так что ж, теперь появилась, когда Россия вновь напомнил о себе как о влиятельном государстве? Неинтересно Людвигу, что ли, было брать Ивана, что называется, тёпленьким? Хотелось завоевать равного, и для того он ждал, затаившись, столько лет? Вполне возможно и такое, но выглядит уж очень притянутым за уши.

Тогда что ещё может быть причиной такого всплеска интереса? Даже если предположить, опять чисто теоретически, что Людвиг и впрямь влюбился… то есть, скорее, испытывает влечение к нему, - то Германия и флирт совместимы примерно так же, как бегемот с балетом. Загадочные взгляды, многозначительное молчание, - нет, Крауц для такого слишком расчётлив и прямолинеен, давно бы предложил стать парой, чётко, без обиняков и сантиментов обговорить условия и прочая.
Подумав об этом, Иван вспомнил, как Людвиг в войну попытался предъявить права на него… Что и говорить, так чётко и ясно, что дальше просто некуда – повалил на землю, схватил за волосы, чтобы не очень дёргался, и начал срывать с него одежду. Ну и получил соответственно, пару дней точно потом валялся как колода. Иван тогда жутко разозлился, ведь масла в огонь плеснули и детские воспоминания о том, что вытворял с ним Орда…
Конечно, тогда Людвиг был одержим фашизмом, но кто поручится, что именно после того раза у него не осталось навязчивого желания завершить начатое? И опять-таки: кто ему в 90е мешал это желание осуществить? Тьфу ты, мать твою за ногу! Как версию ни строй, всё равно ерунда выходит!
На Брагинского вдруг накатило сильное раздражение от всей этой ситуации. Если с ним и впрямь затеяли какую-то игру, то не на того напали. Есть у него парочка весомых аргументов, если что…

… Людвиг явно не торопился с ним что-то обсуждать, охотно поддерживал начатую Брагинским тему разговора, прерываясь только для того, чтобы откусить от яблока. Для чего подошёл к нему, оставалось неясным.
- Ты что, собственно, хотел у меня спросить? – напомнил Иван.
Людвиг – Россия мог поручиться, - на секунду даже смешался, но быстро взял себя в руки и решительно и твёрдо произнёс:
- Россия, между нами остался невыясненный вопрос личного характера, - он многозначительно посмотрел в глаза Брагинскому. – Ты понимаешь, о чём я. Мы можем его обсудить после заседания, наедине? – Германия специально выделили слово «наедине».
Иван хотя и был в принципе готов к такому повороту дела, тем не менее, невольно покраснел. Что ж, посмотрим, как дальше. Он внимательно оглядел Людвига, сохраняющего внешнюю невозмутимость, и хмыкнул:
- Ну, давай обсудим, - смущение испарилось без следа, в фиолетовых глазах на пару секунд полыхнуло знакомое пламя, превратив прозрачные аметисты в вулканические жерла.

Вторая часть заседания проходила в уже привычном режиме «капустника»: все дружно горланили каждый о своём, требуя к себе особого внимания, кто-то лупил бумагами по столу, - в общем, всё путём.
На время заседания Брагинский, казалось, совершенно выкинул из головы короткий разговор с Германией и предстоящее обсуждение «личного вопроса», и, когда их с немцем взгляды пересекались, даже виду не подавал, тем более что на дальнем конце стола снова принялись за своё, обещая Америке чертей с матерями и прочие радости за оскорбление религиозных чувств. Альфред парировал демократией и свободой мнений, а Киркланд ехидно комментировал, что некоторые тут вляпались по самое некуда, а теперь, чтобы «сохранить лицо», до хрипоты доказывают, что это они ванну принимают, а грязь вообще лечебная. Джонс в ответ возмущённо попенял, мол, Россия тоже вроде как отличился похожим образом, у него вон музыкантов, выступивших в храме, за решётку посадили*, и что ему никто священную войну не обещает?
- Мне музыканты, что ли, джихад задолжали? – прикинулся непонимающим Россия, почесав затылок.
- Раша, чёрт подери, ты прекрасно понимаешь, о чём я! – взвыл Джонс. – У меня свобода выражения мнений, в то время как у тебя нарушаются права, и где справедливость?!
- Ну, если среди прав человека уже есть право справлять нужду на алтарь в церкви…
- Брагинский, это называется «выражение своего мнения через творчество»! И вообще, выступление панк-групп в церкви у меня в порядке вещей уже давно!
- Оно и видно, - развеселился Россия.
В общем, политическая и общественная жизнь Брагинского цвела буйным цветом, зато у Людвига, как он ни старался отвлечься и сосредоточиться на повестке дня, ни черта не выходило. Он старался особо не смотреть на Россию, дабы не привлекать постороннего внимания, потому что просто короткие мимолётные взгляды бросать не очень-то теперь получалось, - ему нужно было всматриваться внимательно, словно впитывать в себя все подробности внешности русского, особенности его жестов и прочая. Внешне Германия ценой огромных усилий сохранял серьёзность и собранность, даже ухитрялся вполне чётко и обоснованно отвечать на вопросы, когда ему их задавали, - но в полной мере думать получалось только о предстоящем разговоре с Иваном.

Как поступить? Сразу во всём признаться? Да, так, наверное, будет лучше всего, он и так достаточно тянул. И дальше? Предложить стать парой? Это ещё вопрос, как Иван отнесётся к признанию. Что в шоке будет, даже сомневаться нечего. Кроме того, никто ведь не говорил, что чувство Людвига к России непременно окажется взаимным. И вполне может статься, что Иван просто не поверит ему. Причина, в конце концов, уважительная. Да к тому же у Брагинского явный комплекс, что сам по себе он никому не нужен, - разве что в качестве «трофея» или сырьевого придатка…
Снова это щемящее чувство, будто сдавило что-то в груди немца.
Россия, Империя Зла, которую не смог сокрушить даже заведомо смертельный удар, выстрел в сердце, в самую суть, пытка, разрывающая на части. И всё это – наряду с противоречивым, казалось бы, образом «невинной няшки», - внушало вполне понятное опасение. Словно начинённый взрывчаткой мягкий плюшевый медведь. Таким Брагинский казался со стороны.
Хотя все прекрасно знали, что Иван пережил за всю историю своего существования, - он никогда не говорил ни с кем о своей боли. И из этого ледяного молчания создавалось впечатление, что боль для России – ничто, и вообще, испытывает ли он её, способен ли на такое…
Способен, говорил себе Людвиг, - просто наверняка знает – и всегда знал, - что не найдёт сочувствия. Жалость разве что, а скорее всего – просто злорадство. И, что ещё хуже – распишется в своей слабости. Так зачем же унижать себя в своих же глазах? Нет, он предпочёл смеяться над своими неприятностями, его народ слагал о явных проблемах десятки – даже сотни анекдотов, и это только усиливало впечатление «несуразности» русских, - ну не может нормальный человек открыто ржать над фразой «мы все умрём»! Логика здесь и впрямь была бессильна. И даже знаменитый психоанализ выглядел просто жалкой попыткой объяснить заведомо необъяснимое явление...

Всё-таки Людвиг не удержался и в очередной раз взглянул на Россию. Тот уже препирался о чём-то с Англией. Киркланд заламывал глаза к потолку и громко причитал:
- Россия, когда ты, наконец, остепенишься, тебе тысяча с гаком лет!
- Ага, вся жизнь впереди! – зычно хохотал Брагинский.
Германии вдруг смертельно захотелось увести Россию с этого сборища куда-нибудь, где спокойно и тихо, никто не орёт благим матом, ничего не требует, никого не обвиняет. Он с трудом подавил уже рвущиеся с языка слова «пойдём отсюда», отвёл взгляд от Ивана. И наткнулся на внимательный, напряжённый, если не сказать – подозрительный, - взгляд Польши. Лукашевич явно заметил его интерес к Брагинскому. И этот интерес ему совсем не понравился.

Собрание завершилось тем, что в Америку таки метнули стаканом воды, но попали в Англию. Киркланд заорал несусветным голосом, мол, вырастил на свою голову, и ушёл заливать горе в бар. За ним увязался Франция, мотивируя тем, что кто-то должен будет доставить невменяемое тело домой. Артур, подозревая, что упомянутое тело ждёт явно не только это, рявкнул, что не отвалил бы винохлёб к такой-то матери. Привычно переругиваясь, они удалились по коридору. Зал пустел на глазах, и через пару минут остались только Россия, Германия и Америка.
Альфреду явно было хреново, потому что он, нимало не смущаясь присутствующих, рухнул обратно в кресло и обхватил голову руками:
- Чёрная полоса… - бормотал он себе под нос. – Чёрная полоса!.. – поднял взгляд на Россию и резко спросил: - Ну, что же ты молчишь? Отчего не радуешься? Ты ведь жаждешь увидеть, как я упаду!
- Да надо оно мне, как на бане флаги, - протянул Россия. – Своих проблем полно.
- Разумеется, - усмехнулся Америка. – Проблемы-то у тебя из-за меня.
Иван снисходительно посмотрел на раздосадованного американца:
- Не всё в жизни из-за тебя, Альфред. Иди лучше вон в бар спустись и выпей с Англией за компанию. Глядишь, помиритесь, наконец.
- А тебе что с того? – нахмурился Джонс.
- А люблю смотреть на возвращение блудных родичей.
Америка задумался, подозрительно глядя на Брагинского, потом пробубнил что-то себе под нос, собрал бумаги и ушёл. Уже в дверях обернулся и спросил:
- А вы что не идёте?
- А у нас ещё конфиденциальный разговор насчёт битвы за урожай, - весело объявил Иван, а у Людвига сердце ухнуло куда-то в желудок.

Когда шаги Америки стихли в конце коридора, Брагинский захлопнул дверь и с обманчиво мягкой улыбкой обернулся к Людвигу:
- Ну вот, теперь можем и поговорить о делах наших скорбных.
- Почему скорбных? – не понял немец.
- Это у нас так говорят. Что ты хотел мне сказать? – Иван отошёл от двери и подступил довольно близко к Людвигу – свободного пространства между ними оставалось разве что на ладонь.
- Во-первых, я хотел сказать, что люблю тебя, - взволнованный его близостью, Германия с явным усилием не отводил взгляда в сторону, но со сбивающимся дыханием уже ничего поделать не мог, и делано спокойный тон летел ко всем чертям.
- Вот оно как, - не похоже, чтобы Россия был хотя бы удивлён признанием, но ведь он привык скрывать истинные чувства… - И давно любишь?
- Давно, - признался Людвиг. – Осознанно – уже лет десять.
- Терпеливый ты… - Брагинский приблизился к Германии вплотную, положил ладони ему на плечи. На самом дне зрачков плескалась настороженность пополам с любопытством. – Надо же, десять лет. И что ты теперь собираешься делать?
Вот те раз, а что он собирается делать, в самом деле? С самого начала Людвиг рассчитывал, что инициатива в разговоре будет принадлежать ему, а русский незаметно, двумя словами, сбил намеченную программу и словно загипнотизировал его. И теперь Германия, всегда такой уверенный, чувствовал себя коброй перед дудочкой факира.
Брагинский между тем задумчиво провёл пальцем за ухом немца, и это стало последней каплей. Людвиг одной рукой обхватил Ивана за талию, привлекая к себе, а другую переместил на затылок.
- Ага, теперь понятно, - рассуждал Россия как бы между делом, словно происходящее к нему никоим образом не относилось. Эта отстранённость одновременно заводила и раздражала: ну что за поведение! Людвиг решительно и резко подался вперёд, поймал мягкие прохладные губы в свои и скользнул языком в рот Брагинского, стараясь перехватить инициативу хотя бы в поцелуе. Почувствовал, как Иван усмехнулся, но, тем не менее, через секунду ответил ему, обнял за шею, прижался. Людвиг обнял Россию, упиваясь поцелуем. От Ивана пахло мёдом, палой листвой, нагретой на солнце скошенной травой и… золотисто-красными яблоками. От движений губ русского и от близости его тела, о котором немец мечтал столько ночей, кожа Крауца покрылась мурашками, а внутри него словно вулкан закипел, жар ударил в голову. Казалось, воздух в пустом гулком зале раскалился и пропитался желанием, вязким, тяжёлый и тягучим, словно смола…

Брагинский не без удивления понял, что ему нравится происходящее, нравятся поцелуи Людвига, - даже когда Германия перехватил инициативу, он позволил ему это и охотно отвечал, хотя готов был в любую секунду дать отпор, если вдруг что-то пойдёт не так. А именно – если немец решит в деталях воспроизвести прошлый опыт. Конечно, вряд ли он станет теперь так рисковать, но тем не менее…
Рука Людвига нырнула под пальто Брагинского, сжала бедро, а вкрадчивый голос произнёс над самым ухом:
- Тебе нечего бояться, Ваня, - губы немца прошлись по шее, а через секунду руса обожгло прикосновение его языка к коже.
- Никто тебя здесь не боится, - выдохнул Брагинский, и тут же невольно ахнул: Германия лизнул его в ухо. – Ты что же творишь?..
- Тебе не нравится? – Людвиг настойчиво теснил его к столу, снова лизнул ухо. – Скажи, если не нравится, я тут же остановлюсь.
- Не надо так со мной, - Россия в одно мгновение из «няшки-Ваньки» превратился в Империю Зла: глаза сверкнули ледяным огнём, лиловые сполохи окружили голову, словно нимб, пальцы железной хваткой вцепились в плечи Германии, а от голоса повеяло студящим холодом. – Я не игрушка тебе. Если ты до сих пор этого не понял – твои проблемы.
- Россия, я не желаю тебе зла, - Людвиг старался говорить спокойно и ровно, хотя колени предательски ослабли. – Я действительно хочу тебя, не отрицаю. Хочу уже давно. Но не собираюсь вести себя, как озверевшая от похоти скотина. Просто почувствовал, что ты не против, и поэтому… Я не Орда. И больше не Третий рейх.
Холодная ярость в глазах руса погасла, железные пальцы разжались, ладони потеплели. Он не сказал ни слова, задумчиво глядя на Людвига, словно пытался принять какое-то решение.
Ему трудно довериться, догадался Германия, снова осторожно поглаживая пальцами его лицо, изгибы губ.
- Если только скажешь – я остановлюсь.
Негласный сигнал «я не против», чуть заметно расслабившееся тело. Людвиг потянул шарф России, щекотные поцелуи снова заскользили от уха, вдоль шеи. Руки немца коснулись талии Брагинского, поднялись к груди. Не прекращая целовать руса, он начал расстёгивать пуговицы на его пальто.
Почему бы и нет, в конце концов?..
Иван прикрыл глаза. Ласки Людвига были приятны, о поцелуях и говорить нечего, но он никак не мог окончательно расслабиться и насладиться ими в полной мере, отвечая Германии лишь машинально. Россия всё ещё не представлял, как это в принципе возможно: чтобы кто-то мог увлечься им просто так, не преследуя цели обмануть, и, в конечном счёте, либо что-то от него урвать, либо выявить слабые стороны и нанести удар.
Иван не чувствовал к Людвигу отвращения, больше того – немец ему был даже симпатичен. Но чувства, хотя бы близкого к любви, не было.
«Я очерствел, - с вялым сожалением признался себе Брагинский, сосредоточившись на процессе лишь частично. – Роковых страстей мне совсем не хочется. Для чего? Людвиг мне просто друг, деловой партнёр, и всё. И я не давал ему повода, не просил его влюбляться. И всё-таки…»
Что «всё-таки», он понимал прекрасно, но признаваться в этом не хотел, чтобы не ковырять старые раны. Через двадцать лет после того, как Союз распался, стало просто невозможным скрывать от самого себя, что желание иметь свою компанию никуда не делось. А одиночество, словно незаживающая рана, порой становилось невыносимым. Но Россия понимал, что пару себе он никогда не найдёт, а если и найдёт, то ни черта хорошего из этого не выйдет…
В Брагинском вдруг под самый финал проснулось острое, нестерпимое желание почувствовать свою нужность кому-то, хотя бы на минуту ощутить подобие, иллюзию любви, пусть даже не безусловной. Он, уже задыхаясь, вцепился в спину Людвига и рухнул в пропасть, которая столько лет была для него напрочь закрыта.

_______________________________

Примечания

* "Pussy Riot" и небезызвестный панк-молебен в Храме Христа Спасителя.

0

4

Часть 3

Людвиг был поражён, узнав, каким горячим может быть внешне холодный Россия. Он уже давно хотел его, много раз представлял себе, как всё будет у них происходить, и ожидал всего – даже того, что придётся отогревать, преодолевать отторжение, неприятие и прочая. Но нет – Иван, сильный, непокорный, от которого всегда веяло холодом и опасностью, не только откликался на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, и мило краснел в ответ на жаркий шёпот немца, - но и сам превратился в бурю, стихию, в надрывную страсть, противостоять которой было невозможно. Такого Брагинского – Людвиг мог поручиться, - ещё никто не знал.
Осознав, КТО ему доверился и какой силы это доверие, Германия испытал нешуточное потрясение, смешанное с искренним, прямо-таки детским восторгом, на который, как он считал, уже давно не был способен. И вскоре стало уже неважно, кто же из них обладает, а кто отдаётся, - важно только то, как горячо телу, губам, рукам, как жизненно необходимо не прерываться ни на секунду, и как сильно и громко стучит при этом сердце – так, что ничего больше не слышно, - кроме общего стона наслаждения.

Но, как только схлынула изматывающая эйфория, унялось бешеное сердцебиение и вернулась способность трезво мыслить, - Людвиг почувствовал себя так, словно воспользовался ситуацией, чтобы получить желаемое. Конечно, ему приходилось, пользуясь критическим моментом, поворачивать ситуацию в выгодную для себя сторону, - но всё это касалось политики.
«Я как будто у себя самого украл, - думал немец, глядя, как Россия приводит в порядок одежду и обматывает шарф вокруг шеи. – Тяжко, неуютно и почему-то стыдно».
Откуда взялось это чувство, если Иван сам ему отдался? Может, оттого, что такой поступок ему совершенно не свойственен? Россия не тот, кого можно вот так вот запросто «развести на секс», пару раз поцеловав покрепче и признавшись в любви. Да что там – даже пригрозив. И потом, зная характер русского, Людвиг предполагал, что Иван скорее предпочёл бы доминировать – с его-то прошлым пассивные контакты могли быть для него если не унизительны, то морально тяжелы. И всё же он уступил Германии, отдался со всей страстью, словно в последний раз… Как бы там ни было, причины для этого должны быть довольно вескими.
Германия вполне справедливо полагал, что Россия вряд ли именно сейчас отвечает ему взаимностью. Конечно, такая вероятность есть, но очень небольшая. Хотя, ведь Брагинский давно привык скрывать свои чувства, держать их при себе, - так что наверняка сказать о том, что у него на уме, никогда нельзя. И всё же, будем пока отталкиваться от этого.

Итак, Иван мог согласиться из соображений «чем чёрт не шутит», - по крайней мере, это в его духе, - ради знаменитого «а вдруг» русские способны на что угодно. Всё бы хорошо, да только вот в чём загвоздка: в силу известных событий, секс, тем более в положении снизу, для Брагинского – очень уж специфическая область. Да и годы пропагандируемой асексуальности даром не прошли. Значит, припёрло его не на шутку. В таком случае либо доверие должно быть очень сильным, либо… Либо у России на душе не просто тяжело, а безнадёга полная, и ему банально отвлечься надо, получив сильные впечатления, - внезапно пришло на ум Германии. Одно другому, конечно, тоже не мешает.
И опять неувязка: если Брагинский в депрессии, то, по идее, должен от секса шарахаться, как от чумы! А отвлечься – так способ попроще есть, - тот, который крепостью в 40 градусов и разлит в бутылки! Или хоть его коронный прыжок без парашюта, раз уж так хочется впечатлений… Да и вообще – откуда депрессия, когда именно сейчас Россия переживает экономический и социальный подъём? Тут наоборот радоваться надо! Вернее так: любой бы радовался… Тьфу ты, пропасть!

Нет, похоже, гиблое это занятие – пытаться понять поведение руса при помощи логики, психоанализа и прочая. Всё, что угодно, могло прийти ему в голову, - на то он и Россия, в конце концов, что в общепринятые рамки его не впихнёшь при всём желании! «Умом не понять», да…
Одно Людвиг знал совершенно точно – Иван нипочём не стал бы решать свои внешние проблемы таким способом – экономические в том числе. Это даже не обсуждалось. В те же 90е, когда все удивлялись, как он вообще до сих пор существует, - у него был шанс именно таким образом получить поддержку у Джонса. Америка прямым текстом заявил ему: станешь моим – прощу долг, помогать буду, - практически предлагал России роль придатка США. Иван, уж на что находился тогда в жутком положении, весело улыбнулся:
- А шнурки тебе не погладить? – и решительно показал ему фигу: - Наслаждайся, Альфред, и ни в чём себе не отказывай.
Этим Россия разозлил такого же, как он сам, честолюбивого и амбициозного противника, на тот момент более влиятельного, - и обрёк себя не только на прозябание на долгие годы, но и на хорошо организованную провокацию практически со всех сторон, палки в колёса и так далее. И всё же предпочёл сам выбираться из этого болота – и выбрался же, причём, на удивление быстро!
Короче говоря, чёрт знает что должно произойти, похлеще конца света, чтобы Брагинский таким вот образом себя повёл. Насколько Германии было известно, даже у Франции ни черта не вышло в плане затащить русского в постель, - как с помощью угроз, так и обольщения, запущенного на полную катушку. Хотя более удачливого соблазнителя, чем Бонфуа, поди поищи, даже сам немец как-то не удержался – в одну из попыток наладить личную жизнь. Но француз – тот ещё ходок, а Людвиг – собственник, потому попытка с треском провалилась.

В общем, приходилось признавать: не скажи сам Россия о причине своего поступка – гадать можно будет хоть до посинения, и не факт, что успешно. Может статься, что только даром посинеешь.
Спросить у него самого? Очень красиво – вот прямо едва натянув штаны: а с чего это ты, Ваня, вдруг позволил такое с тобой вытворить… Класс. Нет, конечно, будь ему безразличны чувства России, он бы спросил, не раздумывая. Вернее, он бы сначала спросил, а потом уже сделал… Нет, сначала подумал бы, прежде чем делать… Вот, пожалуйста: рядом с Брагинским рано или поздно сам начинаешь совершать неожиданные действия, даже не замечая того! А когда спохватываешься – сам от себя приходишь в замешательство: неужто это я, такой благоразумный, наворотил?
«Оно мне надо? – уже в который раз спросил себя немец, окидывая взглядом Брагинского, и честно признался: - Надо!»

Уже перед выходом из зала, на пороге, Людвиг вдруг остановился, захлопнул дверь, обнял руса и жарко поцеловал.
- Пойдём ко мне, - прошептал он, - завтра выходной. У нас будет два дня, чтобы хоть немного привыкнуть друг к другу.
Иван улыбнулся, слегка поглаживая пальцем его губы:
- Я так понимаю, ты предлагаешь попробовать пожить вместе, стать парой?
- Да.
Россия задумался. Слов нет, ему хотелось пойти с Германией, и хоть эти два дня, но провести с ощущением, что кому-то нужен. То, что произошло несколько минут назад, почти заставило его поверить в такое. Но вдруг ничего не выйдет, а он уже привяжется, доверится? Конечно, у него хватит сил перенести разочарование, но какого, спрашивается, рожна добровольно хвататься за оголённый провод? Для разнообразия? У него и без того разнообразия хоть ведром хлебай!..
- Ты, конечно, пока ещё меня не любишь, - спокойно констатировал Людвиг. – Но я постараюсь сделать всё, что от меня зависит. Я терпеливый, ждал же столько лет, ещё подожду. Для меня это серьёзно, Россия. Ты знаешь меня: я в игрушки не играю, тем более с такими вещами. В этом мы с тобой похожи: нам обоим нужна стабильность в отношениях…

Это было правдой. Иван уже всерьёз подумывал согласиться на предложение Людвига и всё же попытаться уйти от одиночества, тем более немец вёл себя правильно, не давил и не заявлял безоговорочных прав на него. Они и впрямь похожи тем, что ценят постоянство…
Раздумья прервал внезапный звонок на мобильный телефон Германии. Людвиг раздражённо нахмурился, взял трубку, коротко переговорил – судя по всему, с начальством, заявил:
- Хорошо, ждите через двадцать минут, - затем нажал отбой и вздохнул: - Вызывают, и неизвестно, как надолго это затянется.
- Экстренное совещание?
- Оно самое… - Людвиг снова обнял и поцеловал Россию: - Всё равно теперь нам с тобой никто не помешает всё обсудить. Ты не возражаешь против этого?
- Не возражаю, - решительно кивнул Иван.
- Значит, ты согласен встречаться? – прямо-таки расцвёл Германия.
- Да.

***
Для России путь до дома растянулся на три часа с гаком, хотя обычно он добирался минут за двадцать, и расстояния тут роли не играли, - страны обладали довольно интересной способностью – пусть не мгновенно телепортироваться из одной точки в другую, - но как бы «сжимать» пространство, существуя и перемещаясь по-прежнему в привычном режиме. Просто на этот раз Иван практически все эти три часа просидел в парке, расположенном над городом, разглядывая виднеющиеся в отдалении здания, и погрузившись в размышления. Отнюдь не самые весёлые.

Быть душой страны крайне тяжело. И не потому, что власть имущие и народ буквально разрывают тебя между долгом, честью и совестью, и не потому, что каждый день сердце болит за будущее твоих людей. И даже тот факт, что сам себе ты не принадлежишь, ещё не самая большая беда... Хуже всего то, что мир тесен даже для обычного человека, а уж для страны планета и вовсе похожа на тесную коммуналку.
Увы, так сложилось, что не могут персонификации наций иметь широкий круг общения – только себе подобные, боссы, и редкие посвящённые из служб безопасности. Простые люди или не замечают тебя, или замечают чисто случайно – расфокусировав на доли секунды напряжённые глаза и проникнув взглядом в астрал. И то чаще всего не понимают, что именно они видят: просто недоумённо пожимают плечами и бегут дальше. И уже через пару минут забывают о твоём существовании. И последствия сего самые печальные: личной жизни хочется, а выбор невелик!
Россия вздохнул. Был бы ещё этот выбор... для него.
Иван не питал иллюзий, что хоть кому-то на планете симпатичен, уж больно ершистой была его политика, а уж нация и вовсе творила чёрт-те что. И он прекрасно знал, что если и влюбится, то безответно. Потому уже заранее смирился с вечным одиночеством. Но, как говорится, раз в год и палка стреляет: непостижимым образом ухитрились влюбиться в него самого.
«Это ж как стебануться надо было? Видать, сильно я его тогда приложил, - до сих пор на моей почве крыша протекает…» - в привычной манере подумал Брагинский, и снова скис. Крыша крышей, раз уж протекла, то надо не удивляться, мол, как так, а думать, что с последствиями делать, раз уж владелец той самой крыши на её ремонт не идёт принципиально.

Людвиг оказался прав, когда сказал, что они с Иваном похожи тем, что оба нуждаются в стабильных, постоянных отношениях.
Что да, то да: уж на что Россия, как его же народ говорит, «без 3,14здюлей, как без пряников», - в плане личной жизни он ухитрялся оставаться необычайным идеалистом, и здесь ему как воздух нужно было постоянство и уверенность, что не бросят, не предадут, не причинят боль. Потому он в прежние времена и не пытался даже завести отношения с теми, кто от него зависел, - в том числе и с Литвой, который ему всё же нравился. Зависимость эта прочно смешивалась со страхом перед Россией, и любые попытки сблизиться Торис мог воспринять как использование Брагинским своего положения. В любой момент это могло перейти в неприятие.
Собственно, так всё равно случилось, - Россию покинули, как только почувствовали, что он ослаб, высказав на прощание всё, что копилось десятилетиями. И тогда, даже переживая распад Союза, Иван всё же тихо порадовался, что не успел сблизиться с Торисом, не позволил себе этого. Иначе было бы в миллион раз хуже.
Вот и получалось, что положение-то у него безвыходное: с зависящими от него государствами строить отношения – заведомо провальное дело, а с равными – мешает политика, взаимное недоверие и претензии, - спасибо если не открытая вражда.

Даже относительно спокойное для Брагинского время вместо ожидаемого отдыха принесло очередную головную боль – проснулись старые раны, которые Россия долгое время заглушал, отодвинув на задний план. То, что он пережил в 90е. Пропаганда и бесчисленные провокации со стороны Запада, открытое презрение и пренебрежение, - когда даже значительная часть его народа крепко уверовала в то, что быть русским – позор и проклятье, - всё это он преодолел, не теряя «ненормального» в чужих глазах оптимизма, смеясь над неурядицами, снисходительно подшучивая над противниками.
И сейчас, когда дела пошли на лад, после стольких лет мытарств и балансирования на грани, - вроде бы нужно радоваться, что восстановил свои позиции, - ан нет. Как раз теперь русского буквально за горло схватила лютая тоска, которую он всё это время старательно гнал прочь. Навалилась тяжёлой, скользкой, словно мокрый суглинок, массой, и порой двигаться вперёд становилось даже тяжелее, чем раньше. Ивану казалось, это бег по замкнутому кругу, - восстановит себя – и снова очередное крушение, обвал, - в общем, «покой нам только снится». Разумеется, не с ним одним такое бывало уже много раз, но отчего-то именно в его случае все эти взлёты и падения приковывали самое пристальное внимание и считались чем-то особенным.

Конечно, Брагинский никому не позволял увидеть и понять, что происходит у него на душе, и только сегодня дал себе послабление. Поддался порыву, захотел ласки и заботы – в кои-то веки расслабиться и ни за что не отвечать, хоть на несколько минут поверить, что его любят. И всё получилось, как ему хотелось: Людвиг оказался отличным любовником, страстным, сильным, но не грубым, умелым и лишённым комплексов. В полузабытьи от накатившего наслаждения называл его Ванюшей, крепко держал в объятиях, и России было так хорошо, как давно уже не было… Он согласился на предложение Германии, растаяв на какое-то время от ласки и заботы.
И всё же, выйдя на улицу и немного опомнившись, Иван почувствовал себя ещё паршивее, чем прежде. Людвиг признался, что любит, но сам Брагинский ничего такого к нему не чувствовал. Симпатию – да, но не любовь, и даже не влюблённость. И получалось, что он морочил голову и себе, и немцу. Ладно бы себя обманывал – он и Крауцу подал ложную надежду. И что же теперь, при следующей встрече, что называется, дать по тормозам: извини, я погорячился, ничего у нас не выйдет? А это уже форменное свинство. Так можно просто потерять друга.

В общем, когда Иван добрался до своего дома, мрак душевный достиг высшей точки. А тут ещё стало ясно, что в доме гости. Хотя, может, не к нему, а к Гилберту?
- Гил, кто у нас? – крикнул Россия из прихожей.
- Конь в пальто! – донёсся с кухни ответный вопль Польши. Здрасьте-пожалуйста, родича принесло. Ну, может, это и к лучшему, подумал Иван, заходя на кухню, - в компании вечер коротать не так уж плохо, по крайней мере, меньше времени будет, чтобы ипохондрию разводить.
На кухне он застал прямо-таки идиллическую картину: Феликс, повязав его фартук, что-то усердно мешал на плите, Гилберт выгружал пиво из холодильника. Сильно пахло копчёным мясом и тушёной капустой, из духовки тянуло ванилью.
- Где шлялся? – допытывался Лукашевич. – Мы уж волноваться начали.
- Давно начали? – поинтересовался Брагинский.
- Угу.
- Молодцы. Жив я, жив, меня маньяки боятся, я их на завтрак ем, - Россия оглядел накрытый… нет, заваленный разнообразной снедью стол, и присвистнул: - Эка вас разбирает… Что за праздник?
- Битва за урожай! – провозгласил поляк. Гилберт заявил:
- Мы, между прочим, не начинали ещё, тебя ждём. А ты где был?
- На Фонтанке водку пил, - в обычной манере парировал Брагинский. – Прогуливался, воздухом дышал. Голова после партсобрания как цыганский бубен.
- Ну так, ясен пень, - понимающе хмыкнул Пруссия, ловко нарезая мягкий чёрный хлеб, - опять с Америкой ругались.
- Святое дело, - Россия сунулся к плите: - Ты чего там варганишь, деятель? Солянку что ли?
- Это типа у тебя солянка, а у меня бигос, - заявил Лукашевич с видом офигенного специалиста. – Понимать надо. Готово уже, доставай тарелки.
- Ты чего, кстати, прийти решил? – поинтересовался Брагинский, расставляя на столе тарелки и стаканы.
- А так, обсудить, как Европу между собой делить станем, - заухмылялся родственник. – Латвию я, так и быть, тебе уступлю…
- Да уж спасибо, родной! – настроение у Брагинского неуверенно, но выходило из минуса. Всё-таки Феликс, какой бы ни была цель его визита, пришёл как нельзя кстати. Хоть отвлечёт теперь.
Их с Польшей отношения никогда не были безоблачными, в прошлом они причинили друг другу немало неприятностей, но в последнее время склоки им настолько надоели, что не мирились они лишь из гордости, демонстративно задирая нос при виде друг друга.
Толчком к примирению послужила, как ни парадоксально, недавняя авиакатастрофа, когда польский правительственный самолёт с полным составом на борту рухнул под Смоленском, и никого не осталось в живых. Поначалу, конечно, Лукашевич углядел в этом только новый повод не мириться, сходу припомнив Брагинскому расстрел польских офицеров в Катыни в 40м. Иван, сардонически усмехаясь, заявил, что, мол, бог шельму метит, и вообще, он ведёт борьбу с перенаселением, а ему берёзки поломали… Но вскоре оба, стоя на церемонии возложения цветов к мемориалу на месте катастрофы, вдруг посмотрели друг на друга и поняли, что смертельно устали от вечных конфликтов. После этого проговорили сутки, разбирая прошлое по крупинкам. И с того дня медленно, но верно стало набирать ход их сближение. Конечно, они продолжали подначивать и подкалывать друг друга, кто во что горазд, - славяне же, святое дело, - но неприязнь сделала ручкой.

Гилберт словно прочёл мысли Брагинского и, когда Россия с Польшей, наконец, уселись за стол, торжественно продекламировал:
- Нет нужды славянам меж собой ругаться, лучше сесть под дубом и дружно набухаться!
- Так чего ждём? – фыркнул Польша. – Когда рак на горе станцует?
- Когда конь деревянный пёрнет, - Россия разлил водку в стопки и провозгласил: - Со свиданьицем!
Они выпили и закусили.
- Между прочим, - припомнил поляк, - ты чего там с Германией обсуждал уже после заседания?
- Так подвиги с лопатой. Евроколхоз и так далее. Тебе Америка, что ли, сказал?
- Он. Что ты с ним сделал, опять Кузькину мать ему показывал? Он сам не свой был, когда в бар шёл.
- Пошёл, значит, - улыбнулся Иван. – Значит, воспользовался моим советом.
- Каким ещё?
- Выпить с Англией.
- М-да… - Польша окинул родича взглядом и нахмурился: - Слушай, тебе Людвиг странным не показался?

0

5

Часть 4

Во-от, пожалуйста! Стало быть, не один Россия заметил пылкие взгляды Германии в его сторону. Впрочем, и не удивительно, если взгляды эти бросаются уже давно. Даже странно, что до сих пор почти никто этого не заметил.
- Чем это младшенький отличился? – подобрался Гилберт. – Неужто опять «хай-Гитлер» из него полез?
- Маньяк сексуальный из него полез, - ляпнул Польша. – Ест Россию бесстыжими глазами.
- Да ты что! – заржал Пруссия над удачной, как ему показалось, шуткой, но поймал серьёзный взгляд поляка, подозрительно нахмурил брови и протянул: - Ты серьёзно, что ли?
- Нет, шутки юмора шучу! – скривился Лукашевич.
- Вань, что, правда? – не унимался Гилберт, оборачиваясь к России.
- Ну, допустим, - Брагинский всё ещё не знал, нужно ли говорить с ними обо всём этом начистоту. Всё-таки личное, во всяком случае, пока сам не разберётся и не обдумает, не примет хоть какое-то решение, обо всех его делах с Людвигом точно не нужно распространяться.
- Допустим, штаны спустим, - скаламбурил страшно довольный Гилберт, за годы житья бок о бок перенявший у Брагинского и пристрастие к подобным изречениям. – Влип ты, дорогой товарищ, по самое некуда, вот что я тебе скажу. Людвиг ведь не отстанет, он упёртый, как бык. А уж если ему приспичило…
- Ага, если Германия тотально жаждет ещё раз огрести по кумполу, так разве ж ему запрещают? – хмыкнул Польша. – Чего ты радуешься, голова-два уха?
- А чего ж мне не порадоваться? – оскалился Пруссия.
- Того, что подозрительно это всё выглядит.
- Это почему?
- По кочану. Ты из себя дурака не строй.
- Ты что, всё-таки подозреваешь, что Людвиг второй «план Барбаросса» затевает?
- Кто его знает, что ему в голову взбрело. Сейчас дела в Евросоюзе хреново идут, ещё немного, и все начнут разбегаться в разные стороны впереди своих штиблет. Сколько раз Германия свою империю создать пытался? И каждый раз тотальный провал.
- Ну и что он выиграет, если на Россию кинется?
- Совсем дурной? – фыркнул Лукашевич. – На кой шут ему кидаться, разве что решит больше не мучиться. Нет, он похитрее действует, на чувства давить задумал, поддержку России хочет получить таким способом. Втереться в доверие, влезть в душу…
- По-моему ты сочиняешь, Польша.
- Я предположения строю. Иначе с чего такой резкий интерес к Ивану, а?
- А может и вправду втрескался по уши? Россия-то у нас парень видный, да ещё и весь такой загадочный…
Феликс аж поперхнулся:
- Германия влюбился? Не смеши меня, я тотально лопну.
- Лопайся на здоровье. Что ж по-твоему, Людвиг и влюбиться не может? – разобиделся за родича Пруссия. – Он что, памятник чугунный?
- Как-то не вяжется это с его характером.
- Вяжется, не вяжется, - ты откуда знаешь?
- А ты откуда знаешь?
- Здрасьте-приехали, Феликс! Людвиг мне родственник или кто?
- Дед Пихто! Германия за всю свою жизнь никого особо не жаловал, а теперь вдруг сподобился. Медведь сдох.
- Италию очень даже жаловал, - возразил Гилберт, лихо опрокидывая очередную стопку и заедая бутербродом с солёным огурцом и ветчиной.
- Ты типа не наводи слепых на камни! Это было давно.
- И что с того?
- До войны! – с нажимом произнёс поляк, выделив слово «до».
- Не вижу связи! Или ты что, считаешь, фашизм начисто лишил его способности к искренним чувствам?
- Не знаю. Но и ты с тех пор ничего толком о нём не знаешь, - до 91го года вы вообще не общались, да и сейчас живёшь отдельно.
- Мы видимся регулярно.
- И он тебе что-то говорил про неземную любовь к Брагинскому? – подобрался Лукашевич, нахмурив брови.
- Не говорил. Но тут понимать надо, он скрытный, всегда таким был. К тому же подобное признание для считай главы Евросоюза… сам знаешь, что такое.
- Вот именно, главы Евросоюза! А едва в Европе дела пошатнулись, так тут же появился интерес к России, совпадение довольно странное, не находишь?
- Твою мать, Польша, это уже паранойя!
- Да нет уж, мать твою, это логика элементарная!
- А ну, тихо, вашу мать! – Россия всё это время внимательно слушал их спор, но последние аккорды вызвали у него тревогу и особо болезненный укол в области сердца. А тут ещё вспомнились слова Людвига: «Россия, я не желаю тебе зла… Я не Орда. И больше не Третий рейх», - и его взгляд в тот момент…

Конечно, в политических играх честный взгляд сам по себе ничего не значит, врать с невинным видом – обычное дело. Но сейчас ему так хочется поверить!.. Может быть, виновата та клятая и хрестоматийная русская хандра, от которой не отделаться, можно только заглушить её чем-то более сильным, - а может, сыграло роль то, что Иван так долго был лишён чьей-то искренней любви… Да что там долго, - практически всю жизнь! Может быть, только когда был ещё ребёнком, - до первого предательства… Чёрт подери, ну не может быть в мире одна ложь и грязь, иначе как и для чего этот самый мир существует до сих пор?
Так, Брагинский, оставь в покое лирику и послушай себя: то ты терзаешься муками совести из-за того, что подал ложную надежду Людвигу, потому как ответить на его чувства не можешь, то начинаешь параноить на тему обмана и диверсии и сомневаться в подлинности этих самых чувств, то сам же признаёшься, что хочешь верить признанию Германии… Почему? Если нет никаких чувств к немцу, кроме дружеских? Так ты любви его хочешь или дружбы? Да хотя бы дружба тут какая может быть, если, как выяснилось, ты ему всё же не очень-то доверяешь?
А крыша у тебя не поехала, часом? Логики в твоих рассуждениях – кот начхал, между прочим. Да уж, наворотил ты сегодня дел, ой, наворотил…
Иван отогнал эти мысли, решив подумать об этом ночью, - всё равно ведь, с таким-то сценарием, теперь хрен уснёшь нормально, - наполнил стаканы по новой и решительно заявил:
- Влюбился Людвиг или нет – разберусь ещё.
Гилберт радостно начал заново:
- Да точно тебе говорю…
- Сказал же – разберусь.
- И что делать будешь? – спросил Польша.
- Погляжу по обстоятельствам.
- Слушай, а тебе-то самому Германия нравится? – опять нахмурился Феликс.
Хороший вопрос. Можно сказать, определяющий. Иван невольно покраснел и замер со стаканом в руке:
- Это ты к тому, собираюсь ли я отношения заводить в принципе?
- Конечно!
Россия задумчиво взлохматил волосы и честно признался:
- Пока не знаю. Он мой друг, во всяком случае, я его давно другом считал, и мне от его признания хоть стой, хоть падай, - разрыв шаблона, как говорится. Конечно, приятно такое было услышать, но обещать я ему ничего не могу.
- А… - начал было Польша, но его прервал разошедшийся Гилберт, провозгласив уже заплетающимся голосом:
- Давайте. За любовь проклятую! – и отсалютовал уже наполненным стаканом. Лукашевич критически оглядел развесёлого альбиноса и обернулся к Брагинскому:
- Вот! Твоя школа! Раньше, помнится, Пруссия от двух рюмок водки в свободный полёт уходил, а теперь уже шестую хлещет, да к тому же тотально пива надулся, а всё ещё вменяемый…
Россия пожал плечами:
- Воспитываю.

Он не стал говорить, что «продвижение» Гилберта на этой специфической стезе пришлось на период, прозванный «лихими 90ми», когда и у самого России получалось снимать каменную усталость и заглушать ноющие раны чуть ли не одним этим способом – упиться вдрызг и не видеть, не чувствовать, забыть хоть на время о своём падении. Конечно, чтобы Брагинскому напиться – это надо очень постараться, в лучшем случае получалось только впасть в глухое, липкое оцепенение, которое проходило к утру, а забыться не получалось. Пруссия – единственный, кто остался с ним, тоже нехило страдал и маялся, и потому составлял ему компанию.
- Почему ты не ушёл вместе с ними? – спрашивал тогда Иван.
- Спроси чего полегче, - отмахивался Гилберт. – Сам не пойму. С одной стороны, конечно, всегда на эту тему думал – отделиться, вернуться домой. А теперь – пожалуйста, возвращайся, никто не держит… а не могу. Будто что-то на части рвёт. Обратно тянуть начинает, хотя я даже и не рыпался ещё никуда. Наверное, привык, привязался. Не могу понять.
Россия был потрясён. По описанию это сильно походило на то, что испытывал сам Брагинский, когда подолгу находился далеко от своей земли, от дома. Та самая знаменитая русская ностальгия, «тоска по родине», о которой столько разговоров до сих пор. Но чтобы Гилберт… Да не может этого быть! У него-то откуда это могло взяться, он же никоим боком не русский, даже не славянин! Однако факт оставался фактом: Пруссия остался с ним, добровольно остался, когда его покинули все, даже сёстры. Уже за одно это Иван был ему благодарен.

В общем, вечер проходил на удивление душевно. Через какое-то время Россия начал напевать себе под нос «Славное море», постепенно прибавляя громкость. На втором куплете Польша не выдержал и подхватил. Несколькими секундами позже присоединился и Гилберт, и песня, заполнив кухню, разнеслась по всему дому. Душа у всех троих жаждала «свернуться и развернуться», потому, допев «Славное море», тут же выпили за то, что песня, как ни крути, строить и жить помогает, и завели невесть почему «Отслужил солдат службу ратную». А после пятой песни оказалось, что Пруссия пьян, и пьян мертвецки. В общем-то, ничего удивительного в этом не было. Хотя он уже давно приобрёл славянские привычки, можно сказать, ассимилировался, - но всё же не полностью и не во всём. Например, пить наравне с Иваном, Феликсом и прочими славянами так и не научился, хотя, что и говорить, продвинулся в этом направлении весьма существенно. Потому во время общих посиделок Гилберт неизменно первым выпадал из обоймы. И сейчас произошло то же самое: он сомлел от пива, водки и обильной горячей закуски и клевал носом над тарелкой с пирогом.
- Всё, финита ля комедия, - ухмыльнулся Иван и гаркнул в ухо Пруссии: - Гил, просыпайся, спать пора!
Пруссия только вздохнул и засвистал носом.
- Ясно, - Иван поднялся со стула, взвалил Гилберта на плечо и отнёс в спальню. Осторожно сгрузил его на кровать и прикрыл пледом.
- Не продашь – не на*бёшь, - сообщил Гилберт неожиданно. – Эту песню не задушишь, не убьёшь…
- Спи уж, Робертино Лоретти, - развеселился Иван, поворачивая к выходу.
Гилберт развалился на кровати и заснул, бурча в бреду:
- А мне всё пофиг, я с покоса… уберите кирпичи…

Польша на кухне заваривал чай.
- Кстати, я у тебя переночую? – вопросил он при виде Брагинского.
- Ночуй. А в чём дело?
- По тебе скучал, - разухмылялся поляк.
- Не-у-же-ли?
Феликс долил кипяток в заварочный чайник, закрыл, накинул сверху плотное полотенце. Затем повернулся к России, скроил обиженную физиономию и, подражая интонациям Гилберта, попенял:
- Что ж я, памятник чугунный, соскучиться не могу? – снова посерьёзнел: - Частично потому и пришёл. Знаешь, странно, но с тех пор, как мы всё с тобой выяснили и выговорились наконец, то меня часто стало тянуть к тебе.
Иван пожал плечами:
- Ничего странного, просто вражда ушла. Мы родственники всё же. И слишком давно живём, чтобы руководствоваться только политикой и амбициями начальства.

Хотя страны имели официальный возраст, который отсчитывался с момента появления государства, - на самом деле они были во много раз старше. Те времена, когда славяне были разрозненными племенами, ещё не имеющими собственных закреплённых территорий и установившейся власти, они помнили, мягко говоря, смутно. Ведь их самих как воплощений ещё не существовало, был только дух без материи, - дух, не имевший национальной принадлежности.
Обретя физическое тело и имя, осознав себя странами, они утратили почти всю память о тех временах, и немногие сохранившиеся воспоминания крошились и рассыпались, словно обрывки очень старой киноплёнки, - откуда на самом деле пришли их люди и где когда-то жили, - получалось лишь предполагать. Поселения на берегах, большие костры, песни, смысл которых теперь не получалось уловить, знакомые и в то же время очень далёкие очертания лиц мужчин, женщин и детей…
Страны считали самой большой утратой то, что ни у кого из них не сохранилось эмоциональной привязанности к той жизни. Единственное, что осталось – твёрдая уверенность в родстве, не только официальном. Борьба за территории, за первенство и власть заставляли пренебрегать этой связью. Но она то и дело заявляла о себе: налетала, как смерч, разрывая наслоения прожитых лет, обоюдных претензий и обид. Задевала неведомые закоулки души, заставляя тревожиться, метаться, не находя себе места от навязчивой мысли «Господи, да что же я делаю?..». И вынуждала ещё сильнее отталкиваться друг от друга в попытках заглушить этот «вечный зов».
Но рано или поздно от этого устаёшь. Судя по всему, с Россией и Польшей именно это и произошло: ссоры им надоели настолько, что уже тошнило от них, от безнадёги, от ощущения, что сами виноваты во всём, от собственного упрямства и нежелания наступить на горло гордыне.
Конечно, невозможно было за короткий срок исправить результаты многовекового противостояния – если не открытой вражды, то глухого неприятия, - но всё же родичи были настроены решительно.

- Что там Гил, - прервал тишину Польша, - уснул?
- Без задних ног. Ты о чём-то поговорить хотел?
- Да всё о том же. Ты Людвигу доверяешь? Или как?
- Полностью – вряд ли.
Они снова вернулись за стол, Иван разлил по рюмкам остатки водки в бутылке.
- Давай, что ли, ещё раз за встречу.
- Дай бог не последнюю.
Закусили пельменями и продолжили разговор.
- Гилберт знает Людвига лучше, чем мы, - поделился соображениями Польша. – Может, в его словах и есть какой-то резон. Но Германия был Третьим рейхом. Я не думаю, что такое для него могло бесследно пройти. Для Рейха завоевать тебя было делом принципа, но ни хрена у него не вышло. Ни Франция, ни я такого интереса для него не представляли. Тотально смешно, прямо обхохочешься «горькими слезами»: в войну отбивался от Германии, как мог, а теперь – вот он я, как на ладони, фактически под его управлением... Но на тебе его заклинило, - так может быть, до сих пор не отпустило, и всё с того времени тянется? Нападать на тебя, конечно, он не рискнёт – не дурак же, - но, возможно, таким вот образом рассчитывает подобраться к тебе.
- Я тоже об этом думал, - признался Россия. – У него всё-таки была такая возможность раньше, чего ж не воспользовался? Я уж подумал даже, что, если он и хотел завоевать меня, то как равного, а слабый я не представлял для него интереса. Но нет – если, как ты говоришь, для него это дело принципа, а от Рейха у него что-то осталось, то все средства были бы хороши. Главное – завоевать, а равного или нет – не суть.
- Значит, остаётся вариант, что ему нужны твои возможности. Потому что у него самого сейчас дела не ах.
Брагинский не мог не признать:
- Конечно, логично. Но совсем не в духе Германии давить на чувства, пытаясь залезть в карман. Уж чего-чего, но на куртизанку он никогда не походил.
- Это да… - Лукашевич задумчиво пригладил волосы. – Вот холера ясна, ведь голову сломаешь теперь!.. Что он затеял… Ну разве что остаётся признать, что Гилберт всё-таки не ошибается! Так тогда ж тем более на Германию не похоже! Хотя шут его разберёт, ей-богу!.. Ещё выпить есть?
- А то!..

По комнатам Россия с Польшей разошлись глубоко за полночь, выпив ещё бутылку на двоих и по чашке чая с пирогами, попев душевных песен и сойдясь на том, что в отношении Людвига осторожность, конечно, не помешает, но, если всё-таки он влюбился, то чёрт его знает, что и делать. Оптимистично, ничего не скажешь.
Уже лёжа в постели, Брагинский подробно вспоминал разговор с Людвигом и то, что произошло позже. И до него стала доходить простая, как три рубля, мысль, на которую он раньше не обратил внимания: нельзя сказать, что слова немца так уж его потрясли. Удивили - да, друг всё-таки, и вдруг - люблю. Дело даже не в том, что Россия привык ко всему, - привыкнуть привык, удивить его чем-то в принципе сложно. Загвоздка в том, что признание в любви он получил впервые в жизни. По идее, должен был поразиться до глубины души, а вот поди ж ты! И как это понимать? Ведь не скажешь, что он знал о чувствах Германии! Бессознательно, что ли, догадывался и ждал, когда Людвиг сподобится, наконец, признаться? Конечно, звучит красиво, но с каких рожнов ему было догадываться о чём-то этаком, пусть даже бессознательно? Крауц что, какие-то намёки делал? Нет. Иван и взгляд-то заинтересованный поймал только сегодня, и то случайно, а до этого – ни сном, ни духом. Или – что вероятнее всего – Брагинский просто настолько привык к тому, что его никто особо не жалует, что даже на явные признаки заинтересованности не обращал внимания – попросту их не воспринимал? Такая вот узконаправленная зашоренность.

Дальше. Он уступил Людвигу, отдался ему и получил при этом огромное удовольствие. Так пардон, возможно ли было такое с тем, кто для тебя только и подчёркнуто друг и деловой партнёр? Кого в принципе не рассматриваешь даже как возможного любовника. Ведь между ними уже во время поцелуя не возникло никакой неловкости! Вспышка ярости Брагинского вообще из другой оперы: он обозлился, когда решил, что Германии плевать на его желания и нежелания, - он уже заранее уверен, что Иван ему не откажет. Именно это взбесило Россию, напомнив о давнем, отнюдь не радужном, опыте. Но Людвиг вовремя исправил положение.
Значит, всё-таки Германия ему нравится? Да нравится, ясен пень, - иначе бы Иван даже поцелуев не допустил, что уж о сексе говорить, тем более если ещё и не он в активной роли!.. Да просто не доверился бы Германии. То есть, всё-таки не ложную надежду он подал немцу, - ну уже легче хотя бы от этого.
Но всё-таки интересно, когда же успело оформиться это отношение? Годы сотрудничества и дружбы даром не прошли, стало быть? Но Брагинский никогда даже не рассматривал немца как кого-то близкого себе лично. Они легко находили общий язык в делах, могли расслабиться и дружески поболтать, довольно часто ходили друг к другу в гости, отправлялись вместе на горнолыжные курорты и прочая. Просто хорошо проводили время в приятной компании. И никогда никакой мысли, даже близкой к тому, что немец ему нравится, Брагинский за собой не замечал. Уж он-то точно обратил бы внимание на подобные мысли, - они, мягко говоря, не были для него чем-то привычным…

Уснул Иван лишь под утро, решив всё-таки, что имеет право хотя бы попытаться как-то устроить свою личную жизнь. Можно встречаться с Людвигом, тем более, как он только что выяснил, желание совершенно искреннее, - но оставаться настороже во всём, что касается политики и экономики. Чтобы – если что-то случится, - можно было вовремя отреагировать. А если всё сложится хорошо – тем более, ему же лучше.
Успокоившись окончательно, Россия закрыл глаза и провалился в глубокий сон.

0

6

Часть 5

Беседа с начальством – с попытками внести ясность в ситуацию в Евросоюзе и конкретно в Германии, составить более-менее чёткий прогноз на ближайшее время, с учётом того или иного развития событий, и выработать на каждый такой случай приемлемый план действий, - затянулась до позднего вечера, и домой Людвиг вернулся уже за полночь. В это время, как он считал, звонить или посылать смс-сообщения Ивану было уже поздно. Потому он просто решил принять душ, лечь спать и спокойно поразмышлять, а позвонить можно будет утром. А если уж договорятся – то даже и встретиться. Это, несомненно, лучше всего.

Немец был счастлив, что так хорошо всё разрешилось и Иван согласился встречаться с ним, - но одновременно он чувствовал беспокойство: из-за странного ощущения, будто он воспользовался ситуацией, и из-за того, что не мог понять причину поступка России.
Много лет Брагинский поддерживал с ним сугубо деловые и дружеские отношения, - не похоже было, чтобы испытывал к Германии что-то большее, чем просто симпатия, - и, тем не менее, признанию Людвига не очень-то удивился. Может быть, догадывался? Конечно, немец скрывал свои чувства, как мог, но красноречивые взгляды всё-таки на Россию бросал. А кто поручится, что впервые Иван уловил такой взгляд именно сегодня? Нет, пока он сам не скажет, не узнаешь. Но самое странное – согласие на секс, да ещё в пассивной роли, да ещё в таких ненадёжных условиях – в зале для конференций, да при незапертых дверях, - спасибо ещё, что их не застукали… Было что-то в согласии Ивана сродни отчаянию, шагу в пропасть, Людвиг теперь это понял, - но откуда это ощущение?

Раздевшись в ванной, Германия осмотрел себя в зеркале. На шее и плечах проступили ярко-красные следы поцелуев России, - Иван так сильно завёлся к финалу, что даже опытного Людвига удивила эта страсть – отчаянная, дикая, словно на грани жизни и смерти. Неужели это он, Россия, - тот, про кого всегда говорили – «холодный», «нескладный», «неуклюжий», «неотёсанный»? Да, это лишний раз доказывало то, что никто ничего толком не знает о России. Как ни готовься ко всему – в буквальном смысле ко всему, - всё равно поставит в тупик в очередной раз…

Стоило немцу подумать о том, что произошло в зале, - невольно вспомнилось разгорячённое тело руса под его руками – сильное, крепкое, красоту которого не портили даже многочисленные шрамы, а кожа гладкая, словно шёлковая…
Ох, нет, довольно об этом думать, а то не хватит терпения дождаться встречи с Иваном… Германия поймал себя на том, что начинает возбуждаться и невольно тянет руку вниз, к напрягшейся плоти, потому счёл за благо побыстрее залезть под душ – нужно было остыть и освежиться, чтобы всё-таки поразмышлять перед сном.

А поразмышлять было о чём. Как Людвиг уже успел заметить, поведение Брагинского сегодня было уж больно нетипичным. И объяснить такие вот закидоны ничем, кроме очередного проявления «загадочной русской души», не получалось… Это да, что есть, то есть, этим при желании можно было бы объяснить вообще всё, - но так уж устроен был Германия – ему нужно было чёткое обоснование поступков: точный, конкретный мотив, исчерпывающее объяснение и прочая. Порой немец просто ненавидел эту свою привычку, как выразился однажды тот же Россия, «приматываться вусмерть» ко всякого рода неясностям, - но и отказаться от неё не мог при всём желании. Иначе он просто терялся и чувствовал себя беспомощным, уязвимым и чуть ли не дураком набитым, который элементарных вещей понять не в состоянии.
И сейчас эти чёртовы рационализм и расчётливость ему невероятно мешали: вместо того, чтобы, лёжа в постели, в темноте, с удовольствием вспоминать перед сном секс с Иваном в зале, их разговор перед уходом, строить планы на будущее, - он вынужден ломать голову в попытках увязать в пучок причину и следствие. Самое подходящее занятие для влюблённого по уши. Ну да уже давно было известно: Германия, мягко говоря, не самая романтичная в мире страна. А уж если его сравнивать в этом плане с Францией, то и вовсе форменный чурбан, солдафон, зануда, у которого всё всегда разложено по полочкам и расписано по минутам. Расчётливость, тяга к порядку и дисциплине и прочая в этом духе не могут соседствовать с какими бы то ни было проявлениями романтики, это и ёжику понятно. Но именно с внешними проявлениями. Притом огромным заблуждением было бы считать, что и чувства-то такие Германии неведомы в принципе. Ну не железный же он, ей-богу.

Персонифицированные страны похожи на людей не только внешне, но и внутренне. Хотя находились до сих пор – хорошо хоть изредка, - «особо одарённые» политические деятели – из числа тех немногих, кто с ними контактировал напрямую, - искренно считавшие, что их подопечные созданы лишь для более удобного управления самой страной, и не более того. Представляют лишь её сконцентрированный образ, отражение «общих черт характера нации», а людьми в полном смысле слова – со своими чувствами, симпатиями и антипатиями, желаниями и прочая, - не являются. Наличие человеческого тела, конечно, подразумевало наличие человеческих же естественных потребностей, - но только на физическом уровне – сон и еда для поддержания сил и секс – просто в качестве разрядки, без эмоций. Но в личной жизни, в какой бы то ни было привязанности, по их мнению, страны не нуждались.
А между тем это натуральная чушь, и совсем не чуждо странам желание любить, и по возможности – взаимно. Просто у каждого ещё и своя судьба, свои приоритеты, своя история, сформировавшая характер и модель поведения. Кто-то привык сдерживаться в словах и поступках, а у кого-то что на уме, то и на языке. Кто-то методично идёт к намеченной цели годами, а кому-то подавай готовый результат сию минуту, и не абы какой, а какой ему надо… В общем, каждый ведёт себя так, как привык за всё время своего существования. Но о чём в глубине души думает – поди знай. Его, Людвига Крауца, практически невозможно заподозрить в способности влюбиться, - и тем не менее…

Да, Германия – практичный и предусмотрительный, не слишком щедрый на проявление эмоций. В то время как для России, для его народа на первом плане стоят как раз эмоции, а логика и холодный расчёт отодвинуты куда подальше. Может быть, в этом всё дело? В этом причина поступков Ивана – и сегодняшнего в том числе. Ну да – частично разве что. Если бы так просто всё объяснялось, никто бы не ломал себе голову в попытках понять Россию. Эмоции, безусловно, играют определяющую роль: русские часто действуют под влиянием порыва, «как левой пятке захочется», по словам того же Брагинского. А к практичности и прочему обращаются лишь время спустя – чаще всего уже наломав приличную такую гору дров. Но, опять же, это слишком упрощённая схема объяснения их поведения – так сказать, адаптированная для запада – дабы банально не свихнуться…

Итак, эмоции играют у России одну из главных ролей, это факт. И такое дело, как секс, для него без эмоций просто не обходится – даром он, что ли, так редко им занимался, - он не любитель «перепиха» без каких-либо чувств, а на взаимную искренность ему рассчитывать не приходится. Принуждать он никого не стал бы, да и сам накостылял бы агрессору по первое число, в чём Германия уже когда-то убедился. Это что значит? Да то, что, во-первых, Иван всё-таки поверил его признанию в любви, а во-вторых, похоже, есть надежда на взаимность.

Сердце Людвига снова болезненно сжалось – на этот раз так сильно, что дыхание перехватило. Иван за всю свою историю принял на себя столько ударов, что любой на его месте озлобился бы, возненавидел всех и вся, - пример Англии перед глазами, он также пережил нечто похожее на распад Советского Союза, - постепенный, растянутый во времени, но всё же крах Британской Империи, - и это его ожесточило. Теперь у него на все случаи жизни – кривая ухмылка, он чёрств и всеми силами старается не допустить каких-либо привязанностей. Даже в Евросоюзе он сам по себе, каждый его взгляд и жест в чужой адрес сочится либо презрением, либо откровенным пренебрежением. С более влиятельными странами он вынужден считаться, но презирает всех. Киркланд словно весь высох – иногда казалось даже, что сквозь довольно молодую телесную оболочку проглядывает тысячелетняя мумия.
Иван же ухитрился не только не озлобиться, но и сохранил способность искренне любить тех, кто его ненавидит. Он сам нуждался в любви, как в воздухе, но не получал даже намёка. К нему начинали хорошо относиться лишь тогда, когда от него было что-то нужно.
Вроде бы, конечно, есть Беларусь, готовая ради него стены сносить, попроси её об этом любимый братик, - но любовь Арловской похожа на одержимость, она не радует, а отталкивает. К тому же Брагинский всегда считал Наталью лишь младшей сестрой, относился к ней по-братски покровительственно. А того, перед кем не стыдно расслабиться, у него нет и не было…

Германия вдруг представил Россию одного, среди бескрайних снежных полей, а вокруг метель, бешеный ветер треплет его волосы и одежду, с воем швыряет в лицо колючий снег. И нет никого, с кем бы можно было просто поговорить по душам, почувствовать живое тепло рядом…
И в эту секунду Людвиг понял, в чём причина сегодняшнего поступка России. Не желание секса, не влечение, - Брагинский хотел почувствовать тепло и ласку, которыми всегда был обделён, свою нужность, не как делового партнёра, источника прибыли, - а его самого. Однако это вовсе не делает его слабым и безвольным, на всё готовым за один поцелуй, за ласковое прикосновение и доброе слово. Это было желание расслабиться и побыть в роли того, кого обихаживают, любят. Именно любят, а не используют.
Вот откуда это чувство неловкости и стыда, - Иван хотел просто тепла и доброго отношения, а Людвиг, словно воспользовавшись его состоянием, добился интима… Конечно, это совсем не так, ничего подобного у немца и в мыслях не было, но так уж совпало.
Людвиг с огромным трудом подавил в себе желание немедленно схватить телефон, позвонить России и сказать: «Я всё понял, Ваня. Больше ты не будешь одиноким, никогда». Спокойно, уговаривал себя Германия, наверняка Россия уже спит. Утром позвонишь, утром. Скорее бы…

Сон всё не шёл – да и какой тут к чёрту сон, - и Германия продолжал думать о России, теперь уже пытаясь строить планы на будущее.
Разумеется, с Брагинским будет непросто, - характер-то ещё тот, да к тому же они слишком разные, как уже было сказано. Людвиг рационалист, Иван иррационален. Немец всё просчитывает до самой незначительной мелочи, русский способен на блестящую по силе наглости и нелогичности импровизацию. Одно можно точно сказать – скучно с ним не будет. Да и в постели тоже, судя по всему, рутина не грозит…
Да, Людвиг не без удивления признавал, что впервые за всю свою жизнь, что называется, по-настоящему «улетел» во время секса. Хотя опыт у него – будь здоров, но ни разу не случалось такого, чтобы полностью отключился холодный разум, этакий «наблюдатель», оценивающий результаты и ощущения. Когда лучше, когда хуже, - он, по сути, коллекционировал опыт. А с Иваном Людвиг не слышал, не чувствовал никакого «наблюдателя», - в голове, во всём теле – даже вокруг – бушевал огненный смерч, и не было спасения…
- Ванюша… - шептал изумлённый Людвиг, задыхаясь, жадно целуя и лаская Россию и не в силах остановиться, и всё проваливался в этот омут густого, как мёд, желания и жаркого, гладкого, словно шёлкового, тела, горячих губ и запаха осенних яблок…

А ещё… Брагинский был красив, причём, весьма причудливым образом. Словно отдавая должное непростому характеру страны, природа наделила русского такой же неоднозначной внешностью: сильным, внушительным, ладным телом – и полудетским лицом. Огромная сила, мощь, нешуточная опасность в сочетании с трогательной невинностью казались Людвигу невероятно соблазнительными и нисколько не приедались. Однообразие России не грозило, а значит, не грозило и их будущим отношениям.
В общем, немец был уверен, что жизнь с Россией будет хотя и безумно сложной, но и такой же безумно интересной. И, самое главное, у него, Германии, появится, наконец, возможность опекать Ваню, - опекать так, как было бы странно для просто друга. Защитить там, где потребуется, помочь наладить дела…

Людвигу, кстати говоря, долгое время было непонятно, откуда взялось это стремление – опекать и защищать Брагинского, хотя слабым и беззащитным тот не выглядел. А вот теперь начал понимать. Собственно, это он и раньше знал, просто не приходила в голову связь с его конкретной ситуацией.
Все эти особенности русского характера: эмоциональность, привычка действовать под влиянием порыва, нелогичность многих поступков, поразительная способность любить даже тех, кто когда-то его оттолкнул, а теперь демонстрирует лишь ненависть, - всё это напоминало типично женские черты. Плюс – сам русский народ называл свою страну не иначе, как матушкой. Россия-матушка, Родина-мать, и прочая. И, таким образом, в глазах запада Россия подспудно уже долгое время считался очень женственной страной.
Конечно, подумал немец, самого Брагинского за девушку можно принять только спьяну, да и то надо умудриться. Но он и не искал в России женственности внешней, - наоборот, ему нравилось, как выглядит Иван. А вот характер его на многое открывал глаза. Потому Германии так хотелось иногда во время особо ярых дискуссий подойти к нему и увести прочь, - видимо, он понимал, чувствовал в глубине души, что Ивану больно слышать в свой адрес «тиран», «оккупант», «чудовище», «монстр»… Иван, разумеется, с лёгкостью отражал атаку в свой адрес ухмылками и сарказмом, но на самом дне его глаз плескалась невыносимая, смертельная обида… и неумирающая надежда, что всё рано или поздно изменится к лучшему.

«Ты можешь во всём рассчитывать на мою помощь и защиту, Россия…» - подумал Людвиг перед тем, как окончательно уснуть.

***
Проснулся Брагинский, вопреки ожиданиям, довольно рано, хотя вроде бы выходной день и никуда идти не нужно, да и вообще, после вчерашних посиделок сон мог бы и подольше длиться, тем более легли за полночь, а он – так и вовсе проворочался в постели аж до половины пятого. Прислушался: в доме было тихо, видимо, Феликс и Гилберт всё ещё спали.
Иван поднялся и отправился в душ. Освежившись, спустился в кухню, собираясь позавтракать. Потревожить спящих он не боялся. Дом большой, к тому же разбудить с похмелья Польшу – то ещё занятие, - как, впрочем, и его самого, - это сегодня на него что-то нашло. А уж Пруссия наверняка часов до двенадцати теперь благополучно прохрапит, хоть на танке по комнате раскатывай.
Поставив чайник на плиту, Россия задумчиво оглядел остатки вчерашнего пиршества: половина огромного пирога с мясом и несколько сладких пирожков и ватрушек на блюде были заботливо прикрыты полотенцами, в холодильнике нашлась кастрюлька с бигосом, нарезанная домашняя ветчина, полбанки солёных огурцов и прочая по мелочи. Так, готовить ничего, похоже, не нужно.
Россия с удовольствием принялся за пирожки с вареньем, запивая их крепким кофе. За этим приятным занятием его и застал звонок на мобильный телефон. Германия… Иван с немалым удивлением понял, что волнуется, даже щёки запылали, а сердце учащённо забилось.
- Привет, Германия… Людвиг.
- Доброе утро, Ваня.

Прямо-таки ощутимая лёгкая неловкость между ними длилась не дольше секунды, а затем Людвиг произнёс то, что собирался сказать ещё с ночи:
- Ваня, больше ты не будешь одиноким. Никогда.
Россию снова бросило в жар, а руки почему-то стали просто ледяными: неужели немец понял его вчерашнее состояние, понял причину его поступка? Похоже на то. Ну да, в проницательности ему никогда нельзя было отказать, - но всегда это касалось политики, экономики, - в общем, государственных дел. А здесь совершенно иной случай. Здесь нужна была проницательность того, кому небезразличны его, Ивана Брагинского, чувства, кто хочет понять его не для того, чтобы завоевать, подчинить, обмануть, - а просто потому, что… любит. В самом деле любит? О господи, приплыли, сушите вёсла… Россия поднёс руку к груди: слева вдруг больно закололо.
- Спасибо, - прошептал Иван в трубку неожиданно охрипшим голосом. Ему отчаянно захотелось немедленно увидеть Людвига, и немец, будто догадываясь об этом, предложил:
- Может быть, мы встретимся сегодня, Россия? Теперь нам нужно о многом поговорить.
- Приходи, - решительно ответил Брагинский.

0

7

Часть 6

В ожидании Людвига Иван спешно закончил завтрак, допив кофе одним глотком, и решил выйти на улицу, на свежий воздух, и заодно прогуляться по саду. На природе его душевное состояние неизменно приходило в норму, каким бы взвинченным или расстроенным он ни был до этого. Сейчас же волнение хотя и было вызвано приятными переживаниями, но сути дела не меняло – Иван просто не мог сидеть на месте.
Уже через несколько минут на улице ему стало спокойнее, боль в груди поутихла. Россия задумчиво бродил среди фруктовых деревьев, подняв голову, одобрительно оглядывал видневшиеся сквозь листву крупные яблоки разных сортов, и думал о том, что уже скоро надо будет начинать сбор осенних яблок, а там и придёт время готовить деревья к зимовке. Гилберт ему, конечно, поможет, но сад огромный, - пожалуй, чтобы успеть к первым заморозкам, нужно начинать уже в ближайшее время. И то, поди знай, когда эти самые заморозки ударят, - генерал Мороз – тот ещё любитель сюрпризов по этой части, даже сам Брагинский не всегда мог угадать, когда дедушке вздумается всех обрадовать, - ну или «обрадовать». Как известно, зима в России всегда наступает неожиданно…
Иван подобрал в траве упавшее золотисто-красное полосатое яблоко, уверяясь, что затягивать со сбором фруктов больше нельзя, и повернулся к дому, - садовые посадки подступали почти вплотную к нему – так, что в окна при ветреной погоде начинали постукивать ветки яблонь.

Дом России был похож на своего хозяина – огромный, основательный, крепкий. Выстроенный из белого камня, трёхэтажный, с множеством помещений и коридоров, высоченными потолками, лепниной и массивными дверями из тёмного дерева. Ещё не так давно – в 90е, резко опустев, он помрачнел и находился словно в полусне, в мутном и липком тумане. Но – благодаря стараниям Ивана и помогавшего ему Гилберта, - поначалу медленно, а постепенно всё быстрее стал возвращаться к жизни, посвежел и похорошел. И запущенный было сад теперь радовал глаз обильными созревшими плодами… Россия счастливо улыбнулся, оглядывая свои владения:
- Живём…

А ведь было время, когда даже Ивану стало неуютно в собственном доме – одолевали непрошенные воспоминания о тех временах, когда здесь было полно народу, кипела жизнь, и тишина наступала только к ночи. Теперь же большая часть помещений не использовалась вообще, - комнаты сестёр, прибалтов и т.д. остались в том же виде, какими были на момент их ухода. А они даже не ушли – разбежались, торопливо побросав в чемоданы личные вещи и оставив в комнатах жуткий беспорядок: раскрытые настежь шкафы, выдернутые из пазов ящики столов и комодов, опрокинутые стулья, - словом, абсолютный разгром.
Каждый раз, проходя мимо дверей осиротевших комнат, Брагинский невольно старался ускорить шаг – чтобы не вспоминать, не травить себе душу и не начинать снова и снова жалеть себя, своё прошлое. Своё былое величие, наконец. Какое-то время он ещё верил, что это ненадолго. Но иллюзии развеялись быстро. Не осталось в доме никого – только он и Гилберт. Даже большую столовую они почти перестали использовать – только для редких гостей накрывали стол там, стараясь таким образом поддерживать хотя бы видимость того, что в России ещё всё в порядке, - сами ели на кухне. И дом мрачнел с каждым днём всё больше, - ему передавалось отчаяние Брагинского, оборачиваясь стремительным запустением, даже скорее тлением. Покрывалась трещинами, осыпалась штукатурка, выцветали и местами отделялись от стен старые обои, отлетала плитка, ветшала мебель.
Но в какой-то момент, взглянув на результат своей затянувшейся депрессии, вялых попыток даже не выплыть, а хотя бы не утонуть окончательно, Иван понял: хватит себя жалеть! Ишь, разнюнился! Что на него вообще нашло? Не должен он так по-идиотски раскисать, не имеет права! Не желает он умирать, да ещё так, - не будет противникам такой радости! Всё он себе вернёт – и славу, и своё законное положение, и уважение, и влияние! Он – Россия, и так просто сдаваться для него – позор, а он чуть было не забыл об этом. Да, он сейчас не в лучшем положении, но в его жизни бывали времена и похуже, - когда-то он вообще рабом был, - справился же? И сейчас справится, тем более, сейчас он уже не слабый ребёнок!

- Ты прости меня, пожалуйста, - обращался Иван к дому, словно к живому существу, шёпотом бессонными ночами, когда было особенно тяжело и тишина давила, словно многотонная каменная плита. – Я обещаю, что не предам, не подведу тебя. Пока я жив, этого не будет. Ты сам видишь, как мне трудно иногда дышать от ненависти и презрения, - не только бывших соседей, но и даже части своего народа! Сколько моих людей больше не верят в меня, считают своим проклятьем. Они готовы на всё, - готовы даже продавать себя, лишь бы «свалить из тупой Рашки», перестать быть русскими и стать «своими» в Европе. Одного не учитывают: «своими» там им никогда не стать. Кто-то из них потом стонет и рвёт душу, - я слышу, на любом расстоянии слышу, - как они умоляют меня «отпустить» их, не лезть больше в мысли и в память и не звать обратно, как проклинают, вспоминая лишения, и снова умоляют отцепиться от них, отпустить, не травить душу родной речью и воспоминаниями… Но, даже выбравшие другую страну и отказавшиеся от своих корней, они – часть меня, куда я их отпущу? Никуда не отпущу… А тех, кто верит в меня и любит, несмотря на случившееся, - их всё-таки намного больше. Их я подвести не могу и не хочу. И долго так жить не намерен, я сделаю всё, чтобы подняться снова.
Дом понимал его, прощал, и ждал, запасшись терпением. Терпел безденежье, шаткое положение и долгое одиночество России, и верил, что усилия принесут плоды. И результат – вот он, перед глазами. Свидетельство того, что годы стараний были не напрасны, что не зря Иван отказался от унизительной роли чьего-то придатка, предпочёл справляться сам. И это только начало – всё у него будет, и даже лучше, чем раньше…

Россия так глубоко погрузился в воспоминания, что даже не сразу заметил, как кто-то – а это был Людвиг, - подошёл совсем близко и остановился перед ним:
- Ты вышел специально, чтобы меня встретить?
На лице немца прямо-таки цвела совершенно несвойственная ему улыбка. Людвиг в принципе редко улыбался, если уж увидишь такое – можно считать, повезло, стал свидетелем уникального зрелища. И то улыбка, как правило, была спокойной, холодноватой, подчёркнуто сдержанной. А сейчас Германия даже зарумянился слегка – не то от смущения, не то от радости.
- Конечно! А то ещё заблудишься, ищи тебя потом с фонарями, сад-то большой, - в обычной манере хмыкнул Иван, но сердце забилось как сумасшедшее, кровь прилила к лицу. Да что такое, в самом деле? Неужели он сам начинает влюбляться в Людвига? Любопытно… Ведь всегда был уверен, что относится к Германии именно как к другу и деловому партнёру. А сегодня ночью вдруг додумался до того, что, оказывается, Людвиг ему всё же нравится, и даже очень, - иначе бы Иван банально не позволил ему ничего такого с собой вытворять… А теперь неожиданно так обрадовался его приходу, словно это кто-то очень близкий, можно сказать, родной. О господи, спаси и сохрани нас, аминь… Мир перевернулся, не иначе. Германия – близкий и родной. Влюблённый бывший враг, с которым они когда-то, истекая кровью, до потери сознания сражались на поле боя…

Немец шагнул к Ване ещё ближе, а через секунду уже оба тонули в поцелуе, сильно, жадно впиваясь друг другу в губы. Людвиг обхватил Брагинского за талию, с удовольствием тискал и ощупывал руса, даже сквозь пальто чувствуя, какое крепкое у него тело. Иван прижался к Людвигу, зарылся пальцами в его волосы, растрепав всегда такую аккуратную – волосок к волоску, - причёску немца. Как и вчера, во время секса в зале для совещаний, им стало и жарко, и холодно одновременно – обоих била дрожь, хотя внутри кипела огненная лава.
- Ванюша… - выдохнул Людвиг в ухо Брагинского, прервав поцелуй.
- Я рад тебя видеть… - прошептал Иван, поглаживая его за ухом.
- Я думал о тебе всю ночь, - немец легко коснулся кончиками пальцев щеки Ивана, соскользнул на шею. – Хочешь, расскажу тебе, какой ты, Россия?
- Хочу, расскажи, - улыбнулся Брагинский.
- Ты привык скрывать свои истинные чувства, потому что не хочешь ни унижающей жалости, ни злорадства, ни упрёков. Даже когда тебе больно дышать, ты смеёшься и шутишь, - и тебе становится от этого легче. Ты очень хочешь, чтобы тебя любили, но почему-то думаешь, что такое невозможно. Потому и не можешь до конца поверить мне. Ты скрываешь свою любовь от других потому, что раньше её только отталкивали или использовали в своих целях, или просто не верили тебе, - Людвиг коснулся светлых волос Ивана. – Ты великодушный и способен искренне прощать врагов – как и меня когда-то. Россия, весь этот мир без тебя ни к чёрту! Ты нужен нам, это все отлично понимают, просто признаваться в этом не хотят. И мне ты нужен, - Германия дотронулся до плеча руса. – Позволь мне быть рядом с тобой, Россия.

Иван не на шутку заволновался, душа его беспокойно заметалась, в груди снова больно закололо. Людвиг растревожил тщательно скрываемые вечные раны. Да, всё так, всё верно, от первого до последнего слова. Скрывать свои чувства, не выдавать себя, не показывать своей слабости. Ни разу за всю жизнь не позволять себе ни одной бескорыстной, живой, открытой привязанности…
Людвиг снова прикоснулся к плечу руса, осторожно поглаживая:
- Может быть, ты не любишь меня в полном смысле слова, но хотя бы на попытку мы имеем право. Нельзя обрекать себя на вечное одиночество.
Россия, молча и внимательно глядя в глаза немца, прислушался к себе. Ласкающие, но вместе с тем деликатные прикосновения, серьёзный взгляд, да и говорил Людвиг явно от души… Сердце снова забилось быстро, руки похолодели, а пронзительная боль потихоньку отступала.
«В самом деле, хотя бы на попытку я имею право, - думал Брагинский.
- Мне кажется, я тоже влюбляюсь в тебя, - смущённо признался он. Германия изумлённо замер на месте, а Россия, не дав ему опомниться, хитро улыбнулся и предложил: - Пойдём в дом?

Феликс Лукашевич проснулся с совершенно квадратной после вчерашних посиделок головой. Проснулся, собственно, от того, что утреннее солнце, проникая сквозь незашторенное окно, светило ему прямо в лицо. Поначалу поляк только досадливо морщился сквозь сон, отмахивался от луча, но тот и не думал убираться. Хочешь-не хочешь, а пришлось просыпаться.
Сообразив, в чём дело, Польша, раздражённо бурча себе под нос, завернулся в одеяло с головой и приготовился спать дальше. Он бы, может, и поспал дальше, но вскоре ему жутко захотелось пить – попросту говоря, начал мучить сушняк. Охая, Польша сел на кровати, боясь растрясти гудящую, как подстанция, голову, открыл для начала один глаз – и тут же взгляд упал на большую бутылку с минеральной водой, стоящую на прикроватном столике. Неужто Россия вчера специально постарался? Ох ты ж ёлки… Не в силах больше терпеть, Лукашевич отвернул пробку на бутылке и сделал несколько судорожных глотков. Уф, так-то лучше!

Сколько же они вчера выпили? Ведь ещё до того, как Пруссия отключился, все уже были хороши, а уж после… В общем, хорошо погуляли. Песни пели – это Польша помнил. И ещё о чём-то важном разговаривали. Вроде что-то связанное с ситуацией в Евросоюзе… Ага, экономический кризис… Тоже ещё, новость… Нет, ещё что-то. Помнится, даже Пруссия развыступался. Тьфу ты, пропасть! Ну конечно: Германия вдруг проявил к России недвусмысленный интерес, а это очень уж подозрительно выглядит на фоне хреновой ситуации в Европе. Гилберт, конечно, своего младшего братца защищает, не желая думать о нём плохо, но основания-то для опасений всё же есть…
Феликс всё-таки поднялся и, натыкаясь на всё, что попадалось на пути, отправился в ванную. Душ придал бодрости, в голове прояснилось. Ну вот и порядочек! Теперь подкрепиться бы, наверняка что-то осталось от вчерашнего пиршества.

В доме было тихо. Решив, что Иван и Гилберт ещё дрыхнут, Польша спустился вниз. На кухне озадаченно оглядел стоящую на столе любимую чашку Брагинского с остатками кофе, тарелку с крошками от пирогов и тёплый чайник на плите. Россия всё же проснулся? И куда делся тогда? Может, в сад вышел? Вроде бы ещё вчера он говорил о том, что надо готовиться к сбору яблок – наверное, ушёл проверять фруктовые деревья.
Решив это проверить, Феликс подошёл к окну, как раз выходящему в сад, и замер на месте, словно его внезапно поразил столбняк.
Ивана он увидел сразу. Но тот был не один, а с Германией! Как говорится, лёгок на помине, - только что о нём думал. С поляка от увиденного разом слетели остатки похмелья.
Россия и Германия просто стояли рядом и, по-видимому, о чём-то разговаривали, - ну и что тут такого на первый взгляд? И вправду, ничего особенного. Только вот слишком уж близко друг к другу они стояли – свободного пространства между ними оставалось разве что на ладонь. Да ещё Крауц то и дело норовил дотронуться до плеча Брагинского – да не просто дотронуться, а этак медленно поглаживая. Было в этом жесте что-то… Польша вздрогнул, спешно прокручивая в памяти вчерашний разговор с Иваном и Гилбертом. Тьфу ты, холера ясна! Неймётся Германии, с утра пораньше пришёл, не поленился, - видимо, здорово его разбирает… Только вот что именно его разбирает – любовь-морковь или другие, куда более материальные соображения, - поди знай.
Прикипев к подоконнику намертво, поляк напряжённо наблюдал за разговаривающими.

Следовало признать: вдвоём Россия и Германия смотрелись действительно здорово. Оба светловолосые, стройные, сильные и крупные, оба очень высокие, – Людвиг был ниже Ивана всего на пару сантиметров, разница не бросалась в глаза. И в то же время существенный контраст: Брагинский с неизменной долей «несуразности» во внешности – и предельно аккуратный, безупречно одетый, подтянутый Крауц. Если начистоту, то в качестве пары для России именно Германия подходил идеально. Парадокс, но так и есть.
Хотя вообще-то и с Америкой можно было бы Ивана представить: тоже влиятельная, сильная страна, - и, по сути, Альфред такой же большой ребёнок, как и Россия, - у обоих наглость – второе счастье. Только у Альфреда, в отличие от Вани, все его планы у него на лбу написаны аршинными буквами, и при этом особой оригинальностью не отличаются. А от Брагинского никогда не знаешь, чего ждать, и по его лицу невозможно угадать настроение. Словом, с Америкой они тоже могли бы составить равную, по-своему даже вполне гармоничную пару. Но так вышло, что именно Германия влюбился в Россию.
Влюбился? А вот неизвестно, так ли это на самом деле! Вот что ты будешь делать!.. Гилберт, конечно, знает своего брата лучше, чем все остальные, и, если он убеждён, что за сдержанным фасадом скрывается, так сказать, пылкая и страстная натура, - то у него есть для этого основания. И всё же основания не верить в бескорыстную и искреннюю любовь со стороны немца тоже есть…

Слишком хорошо поляк помнил, во что превратился Германия, одержимый фашизмом и жаждой завоевания мира. Феликс не сомневался, что и Россия это отлично помнит – тем более что люди их обоих очень сильно пострадали в войну. Помня такое, трудно – почти невозможно – поверить, что Германия в принципе способен любить. Что там говорить – в его прозрение и раскаяние до сих пор не очень-то верят. А уж в искреннюю любовь… да тем более к России… В раскаяние поверить на этом фоне и то легче.
Хотя…
Феликс пригляделся к Ивану, что-то говорящему с хитрой улыбкой, - жаль, голосов нельзя услышать, находясь в доме, а начнёшь окно открывать – заметят.
«Россию полюбить действительно трудно, - внезапно пришло Польше в голову, - но если уж полюбишь – это, считай, тотально на всю жизнь. Если это так, то Германия влип всерьёз и, по-видимому, навсегда».

Но что если всё наоборот, и Крауц именно замыслил недоброе в адрес Брагинского? Конечно, Ивана, опытного, хорошо потёртого жизнью, ему провести не удастся, но…
Что «но», Польша толком сам не мог сформулировать, однако душа требовала действия, причём, немедленно. Потому он отцепился, наконец, от подоконника и понёсся наверх – будить Гилберта.

0

8

Часть 7

Надравшись в стельку на вчерашних посиделках, Пруссия должен был беспробудно спать, по меньшей мере, до полудня. Но выпитое пиво всё настойчивее напоминало о себе, в результате Гилберту пришлось несколько раз просыпаться посреди ночи и на автопилоте тащиться в туалет, стараясь не запутаться в кажущихся многочисленными собственных ногах. А так как пиво он любил без меры, к утру этих самых вояжей у него набралось целых пять. На это ушли все его силы, а тут ещё стали один за другим проявляться признаки грядущего похмелья: голова грозила не просто треснуть, а рассыпаться в труху, начал поколачивать мелкий озноб, прошиб холодный пот, к горлу подкатила липкая тошнота, а перед глазами поплыла жизнерадостная зелень.

По опыту Гилберт знал, что заглушать это мерзопакостное состояние новой порцией спиртного – только хуже себе делать. Потому оставалось лишь два действенных способа: или дойти каким-то образом до кухни и хлебнуть огуречного рассола, по непонятным причинам всегда помогавшего, - или принять таблетку от квадратной головы. Первое было неосуществимо, потому как пришлось бы спускаться и вновь подниматься по лестнице, а сил и так нет. Таблетки же после долгих поисков и чертыханий нашлись в ванной. Проглотив сразу две, вконец вымотавшийся Гилберт рухнул в постель и твёрдо решил не просыпаться как можно дольше. К тому времени уже давно наступило утро и окончательно рассвело.
Поворочавшись какое-то время и пристроив поудобнее больную голову, Пруссия наконец-то уснул. Правда, сон ему приснился невразумительный, малоприятный и чрезвычайно беспокойный: кто-то настойчиво тряс его за плечи и утробно рычал, обзывая холерой. Через пару минут вдруг наступило прямое включение, и Гилберт, кое-как разлепив тяжёлые веки, со второй попытки разглядел склонившегося над ним Лукашевича. В отличие от него, Польша выглядел на удивление бодрым и свежим, о вчерашнем застолье напоминали разве что едва заметные круги под глазами. Пруссия, справедливо полагавший, что сам он выглядит сейчас форменным чучелом, невольно позавидовал поляку: всё-таки у славян поистине железное здоровье! Сам он, на первых порах проживания в доме России, после двух несчастных стаканов водки почти сутки пластом лежал и охал, а Ивану и его сёстрам хоть бы хны – ну жажда мучила разве что.
В последние годы Пруссия, конечно, поднаторел, но похмелья со всеми вытекающими избежать удавалось далеко не всегда…

- Гил! – взревел поляк, увидев, что альбинос наконец-то очухался. – Просыпайся, холера ясна!
- Чего надо? – закряхтел Гилберт, с трудом разжав челюсти и даже не делая попыток оторвать чугунную голову от подушки, а Польша осчастливил:
- Братца твоего чёрт принёс, вот что!
- Кого? – ошалел Пруссия.
- Что, тотально память отшибло? – ехидно прищурился Феликс. – Людвиг Крауц, он же Германия! Истинный ариец и так далее. Вроде как младшеньким братцем тебе приходится!
- И что? – Гилберт даже не думал подниматься, наоборот – глаза его закрывались сами собой.
- То! С чего бы его принесло с утра пораньше?
- А я почём знаю… - простонал Гилберт голосом великомученика, бросая на поляка очень выразительный укоряющий взгляд, мол, у меня бодун жестокий, а ты прицепился, ни стыда, ни совести… Не проняло. Поняв, что Польша добром не отвяжется, Пруссия обречённо вздохнул и завёл по новой:
- Тебе чего надо-то?
- Германия твой заявился по Ванькину душу! – выпалил Феликс.
- Чего???
- Не «чего», а вставай, нечего валяться! – кипятился поляк.
- Я бы встал, да не могу, - честно признался страдающий альбинос.
- Пить надо меньше!
- Чья бы корова мычала… - Гилберт всё-таки сделал над собой недюжинное усилие и сел на кровати. В голову от этого словно тюкнуло молотком. Гилберт поморщился от боли и раздражённо высказался: – Пристал, как банный лист, ну что ты хочешь, Польша?! Ну пришёл Людвиг – и пришёл, не воевать же, ей-богу…
- А вот насчёт этого я и не уверен, - скептически заявил Лукашевич. – Он даром времени не тратит! Вчера только взгляды кидал, а сегодня уже к делу перешёл – напирает на Россию, как танк на баррикады, того и гляди с поцелуями полезет, иезуит! А почём знать, влюбился он в самом деле или нет!
Гилберт во время отповеди Феликса в очередной раз потерял интерес к разговору, но услышав, что младшенький влюбился, вскинулся и уточнил:
- В кого?
Озверевший от его тупости Польша выпрямился и громко рявкнул:
- В Россию!
До Пруссии вроде бы дошло. Секунду он сидел с ошарашенным видом, потом задумался:
- Он что, белены объелся? В Брагинского влюбиться, это ж как умом поехать надо… - тут Гилберт всё-таки вспомнил вчерашний разговор и снова разобиделся за родственника: - Так что ж, значит, по-твоему, Людвиг в принципе любить не способен?
- Я откуда знаю, способен или нет!.. – Польша с размаху плюхнулся в кресло. – Может, и способен, да только веры ему мало, слишком уж удачно он выступил однажды…
- Опять ты про войну! – с Гилберта даже похмелье частично слетело под напором эмоций. – Он уже миллион раз об этом пожалел, к тому же тогда был не в себе… Что ж теперь ему, в монахи записаться?
- Не оправдывай его, Гил, - Феликс, поморщившись от нахлынувших жгуче-неприятных воспоминаний, принялся нервно барабанить пальцами по широкому подлокотнику кресла. – Ясное дело, тебе за родственника охота вступиться, но будь объективным!
- Объективным? – взвился Гилберт. – Ну я торчу, как ты ныряешь! Про объективность уж помолчи, Польша! Вы все, например, постоянно Ивана тыркаете его прошлым, хотя Союза уже двадцать с гаком лет не существует. А о прошлом Людвига разве что пару раз в год вспоминаете, и то так, для порядка. И ему подчиняться зазорным не считаете, несмотря на то, что было, - тогда как с Россией чуть ли не сквозь зубы общаетесь. Это как понимать? Чем Советы хуже фашизма? Так что не надо про объективность.

Раздосадованный Феликс мрачно смотрел на раскипятившегося оппонента. Возразить-то было, увы, нечего. Будь трижды прокляты эти политические игрища, из-за которых приходится ломать себя поперёк хребта!.. Раньше он не испытывал такого отвращения, как теперь…
- Кстати, - прищурился Гилберт, - мне-то, может быть, подозрительным кажется как раз то, что ты вдруг озаботился благополучием Ивана! После стольких-то лет! Как ты это объяснишь? Если Людвиг, по-твоему, хочет за его счёт поправить дела в Евросоюзе, то ты вполне можешь хотеть того же, только для себя.
- Ты что плетёшь? – возмутился поляк.
- Да то, что вся ваша объективность и толерантность шита белыми нитками через жопу! О негативном вы очень быстро забываете, если вам это выгодно. И так же быстро вспоминаете, если надо. Было выгодно сидеть в Европе – о фашизме никто и не заикался, а Россию выставляли монстром, чудовищем и так далее. Стало выгодно дружить с Россией, но Германия в него влюбился – ах, вторая мировая… Самим не смешно? Я Людвига не оправдываю, пусть даже он мой родственник. Что было, то было, отрицать такое только баран законченный может. Но тогда давайте и вы перестанете Ивана доставать этой цыганской песней про ужасный Советский Союз!
Понимая, что Гилберт, безусловно, прав, но разговор ушёл в несколько другую область, Феликс неожиданно тоже ни к селу ни к городу уточнил:
- Почему цыганской?
- Да потому что достали по самое некуда! – припечатал Пруссия. – И насчёт Германии. Ты не видел этого, а я был свидетелем, как Людвиг в этом самом доме у России прощения просил за всё, что сделал. Их начальство, конечно, учредило перемирие и крепкую дружбу между странами, но это всё политические да торговые дела, а Людвигу всё-таки важно было, что сам Иван об этом думает. Думаешь, с каких пирогов ему чувства Ивана стали важны? Просто так, что ли, ради интереса? Хрена лысого! Людвиг «просто так» ничего делать не станет.
- А Иван что? – заинтересовался Польша.
- А вот то, что простил-то он Людвига давно, он вообще отходчивый, ты же знаешь. Ему трудно было именно поверить, что на его мнение в принципе не плевать. А так – простил и готов был общаться. Но Людвиг уже тогда показал, что мнение Ивана для него важно! Так что я очень даже допускаю, что он влюбиться мог! Конечно, влюбиться в Брагинского – это в первую очередь себе признаться, что ты отмороженный на всю голову. Трудно Ваньку любить, характер-то далеко не медовый. Но, пардон, и Людвиг – не ромашка на лугу.
- Типа мнения комсомольцев разделились, - подвёл итог Польша. – Но прояснять-то надо или не надо?
Пруссия почесал всклокоченную голову и согласно кивнул:
- Надо.
- Тогда поднимайся!

Гилберт в пылу дискуссии уже успел подзабыть о том, что у него похмелье, даже головная боль испугалась и отступила, - потому в душ он отправился довольно-таки бодро, оставив поляка дожидаться его в комнате. А Феликс задумался над его недавними словами.
Действительно ли России не кажутся странными такие внимание и забота со стороны Польши? В чужих глазах их неожиданное сближение и впрямь может выглядеть подозрительно, кто-то вполне мог подумать, что Лукашевичу от Брагинского что-то нужно, и это просто хитрый расчёт. Иное дело, что на чужие домыслы поляку всегда было положить с прибором. А вот что сам Иван об этом думает…

… После того долгого и тяжёлого, на сутки растянувшегося разговора, когда все их прошлые взаимные претензии, какие только есть, были разобраны на атомы, накопившиеся обиды и подозрения, наконец, высказаны и, грубо говоря, пар выпущен, - вдруг оказалось, что и враждовать дальше, в общем-то, смысла не имеет. Всё осталось как прежде, а вот взаимное раздражение и неприятие у них словно забрали и унесли в неизвестном направлении. Оттого им стало намного легче общаться, а в последнее время они и вовсе сблизились, стали часто видеться, даже начали разговаривать по душам. Никакого расчёта в этом не было, - закономерность, если угодно.

Ну так вполне справедливы тогда и слова Гилберта о том, что Крауц тоже способен любить. В сущности, какая разница? Сам-то Польша разве что фашизмом не страдал… то есть, не восхищался тогда уж, - и, тем не менее, в прежние времена тоже много крови России попортил. Как и Россия ему, впрочем. И ни черта не под влиянием помешательства. Логично и их обоих было бы неспособными на искренние чувства объявить… Кстати, Ивана-то как раз таковым и объявляют… Да уж, неоднозначная тема. Вроде предельно ясно всё, а как начнёшь рассуждать, углубишься в нюансы – и еле волочишься, продираясь через бесконечный бурелом, через шаг спотыкаясь… А прояснить ситуацию всё равно не помешает.
Рассудив так, Феликс немного успокоился и стал думать о том, как именно он будет прояснять эту самую ситуацию.

Россия и Германия сидели на кухне и пили кофе с ватрушками и свежими пряниками, - по давней привычке, если предполагался важный разговор, Иван приглашал собеседника именно на кухню. Большинству стран эта привычка казалась дикой и некультурной, - кухня в их сознании была не жилым, а скорее рабочим помещением, вроде прачечной, - существовала строго для приготовления пищи и мытья посуды, - и с серьёзным разговором или задушевной беседой не вязалась никак. Такие разговоры полагалось проводить в гостиной или в кабинете.
Однако кое-кто со временем всё же сумел свыкнуться с очередным «закидоном» России и теперь даже находил удобным то, что «всё под рукой», и можно сделать чаю или кофе или даже перекусить, практически не отвлекаясь от важного разговора. А для живущего здесь долгое время Гилберта это и вовсе стало само собой разумеющимся. Даже бывая в гостях у Людвига, он норовил устроиться на кухне.

В доме Брагинского Людвиг бывал уже не раз, в том числе и оставаясь с ночёвкой, - но всё это были дружеские или деловые визиты. А вот в качестве, скажем, избранника немец появился тут впервые, и оттого, наверное, ему было слегка не по себе, - всё воспринималось совершенно по-другому.
Ещё не было решено, у кого из них они будут жить, но Германия хорошо понимал, что Иван не сможет долго находиться вдали от дома. Это уже давно было для немца очевидным: каждый раз, когда они вместе отправлялись куда-то, - или на горнолыжный курорт, или на длительные переговоры, - даже если обстановка была самой приятной и программа насыщенной, - уже на третий день русский начинал мрачнеть, замыкался, становился менее словоохотливым. Конечно, всеми силами он это скрывал, по-прежнему улыбался и шутил, но глаз у Людвига уже давно был намётан – в конце концов, если постоянно думаешь о ком-то и наблюдаешь за ним, - неизбежно начинаешь улавливать не просто малейшую перемену – даже намёк на перемену в его настроении.
Поначалу Германия думал, что Россия просто устал, раздражён, - хотя Иван и любил компании, любил повеселиться, но постоянный балаган тоже рано или поздно начинает действовать на нервы. А потом понял: Брагинский скучает. «В гостях хорошо, а дома лучше», «дома и стены помогают», - это всё было именно про него. Одно только осознание того, что вот уже скоро он будет на своей земле, - могло взбодрить руса. Так что вариант с постоянным проживанием у немца категорически отпадал. С другой стороны, Людвиг тоже не мог постоянно жить не дома, - хотя немного и по другим причинам. В общем, всё это им ещё предстояло обсудить и решить.
А пока было решено, что Людвиг сегодня останется на ночь. Разумеется, в одной постели с Иваном. То, что в доме ещё живёт Пруссия и гостит Польша, их не смущало абсолютно, - дом огромный, места полно, разбудить Гилберта и Феликса они вряд ли рискуют.

- Я думаю, Польша догадывается, - поделился Людвиг, сделав очередной глоток кофе из чашки, - Иван варил всегда очень крепкий кофе, добавляя много сливок и сахара. – Он вчера на заседании заметил, что я смотрю на тебя, и КАК смотрю.
- Догадался, - подтвердил Иван.
- Ему это не нравится?
- Он не в восторге, конечно, - Россия тоже сделал глоток из своей чашки. – Чего уж скрывать.
Германия помрачнел:
- Не доверяет, ясно. Ну, причины не доверять мне у него есть. Как и у тебя. – Крауц произнёс это спокойным голосом, словно констатируя общеизвестный факт. Но спокойствие это было всего-навсего ширмой.
- Людвиг, мы эту тему давно обсудили и закрыли. Я на тебя зла не держу, ты это знаешь.
- Ты вообще уникальное явление, Россия, - немец взъерошил волосы руса. – Знаешь, почему я никогда не предлагал тебе вступить в Евросоюз, хотя у меня была такая возможность? Да знал и знаю прекрасно, что ты, во-первых, сам этого не захочешь, какие бы золотые горы тебе ни расписывали в перспективе, - ты ведь не Запад и не Восток, никому не принадлежишь, ты – это ты. Даже если за это приходится дорого платить – всегда намного дороже, чем другим. А во-вторых, я и сам не хотел предлагать тебе зависеть от меня и подчиняться мне, пусть даже негласно.
- Всё правильно, - кивнул Иван, улыбаясь ему. – Я догадывался вообще-то. Ты именно считал, что я способен выбираться сам – даже из безвыходной ситуации. Чуть ли не единственный среди европейцев, кто верит в меня. Вот за это я всегда был тебе благодарен.
- Ваня, я по-другому и считать не мог, потому что помню прекрасно, как ты, даже едва живой от голода, весь израненный, не сдался, не покорился мне. Прости, что снова этой темы касаюсь, но теперь я это всю жизнь помнить буду. Навеки, навсегда теперь со мной эта пытка… Наверное, уже тогда я влюбился в тебя, - увидев, какой ты на самом деле. Раньше только внешнюю сторону видел, по большому счёту. Думал, что твоя сила только в количестве людей и территорий, но территории-то можно занять, людей если не убить, то переманить, сломить, заставить… Что я тогда понимал!.. Россия, наверное, во многом благодаря тебе я не считаю наш мир безнадёжным. Иногда так паршиво делается на душе, а тебя увижу или просто по телефону с тобой поговорю, - и легче становится.

Подобные откровения от всегда скрытного, замкнутого, сдержанного немца удивляли и смущали. Брагинскому редко приходилось слышать добрые слова в свой адрес, он не привык к ним, потому они вызывали у него беспокойство, Иван словно бессознательно ожидал подвоха. Людвиг, очевидно, уловил тревогу руса, потому что протянул руку и осторожно погладил его щёку:
- Ваня, я сделаю всё, что от меня зависит.
Брагинский на долю секунды прижался щекой к его ладони.
В этот момент на лестнице раздались шаги и голоса, а через несколько секунд на кухне объявились Польша с Пруссией. Иван обернулся к ним:
- Проснулись?
- Я-то уже давно, - заявил Польша, грохая чайник на плиту. – А вот это чудо в перьях будить полчаса пришлось, - кивнул он на Гилберта, радостно обнимающегося с младшим братцем.
- А на черта будил? – усмехнулся Россия.
- Ну, я-то проснулся! – заявил поляк, упершись кулаками в бока. – Как это – я не сплю, а остальные спят? Непорядок!
- Привет, Феликс, - осторожно поздоровался Людвиг.
- Привет-привет, - кивнул Польша и полез в резной деревянный буфет. – Да где ж у тебя тут кофе… - забубнил он, роясь на полках.
- А там же, где и всегда, - веселился Брагинский. – Да, печенье достань.
- Держи, - Феликс протянул ему большую фарфоровую вазу с песочным печеньем.
Гилберт бухнулся на стул, нагло схватил чашку Людвига, допил кофе и спросил:
- А ты с утра какими судьбами?
- Так, я тут типа один ишачить должен? – гаркнул Польша в адрес Пруссии. – Чашки достань хотя бы!
- Ишь, командир полка, нос до потолка… - пробурчал Гилберт, но всё-таки поднялся и сунулся в буфет за чашками. Лукашевич откопал, наконец, кофе и озаботился поисками сахара.
В общем, утро набирало обороты, делая совершенно невозможным разговор о личных делах.

0

9

Часть 8

Лукашевичу мало было эффектного водворения на кухню, - теперь он всячески старался отвлечь внимание на себя и для этого развёл бурную деятельность. Гремел чашками, заваривая кофе, после вызвался испечь яблочные оладьи, потому как «горячий завтрак – самый тотально правильный!» Рявкнул на Гилберта, взявшего, по его мнению, слишком крупную тёрку для яблок, и снова полез переворачивать всё вверх дном в буфете – уже в поисках муки. При этом он ещё и трепался вовсю, смачно комментируя доносящиеся из включённого телевизора утренние новости.
- Хватит трындеть! – не выдержал, наконец, Пруссия, шваркая яблоком по тёрке. – От тебя грохот, как от трактора. И без того башка трещит по швам.
- Башка у тебя от другого трещит, а типа молчать не получается, когда такой цирк прямо под носом! – отбоярился поляк, яростно мешая тесто.
- И в чём же цирк? – поинтересовался Германия.
- Да хотя бы с этим фильмом! – понесло Лукашевича. – С одной стороны, мусульманские страны буянят, Америку склоняют на все лады, обещают анально покарать, глаз на жопу натянуть и прочая, а с другой – скупают под шумок американское оружие, чтобы этим же оружием против Америки буянить. Самим не смешно?
- Ага, обоссаться про войну, - фыркнул Гилберт. – К тому же, можно подумать, прямо так вот просто удаётся Ливии и прочим горячим парням учинять разборки с американскими дипломатами. Держи карман шире!
- А я про что? – Польша вывалил натёртые фрукты в тесто для оладий и с артиллерийским грохотом швырнул на плиту чугунную сковородку, на которой Россия обычно жарил блинчики. – Тут без ведома Джонса не обошлось.
- Удивил до посинения, - закатил глаза Россия. – Гибель ВТЦ из той же серии. Да и фильм этот хрен бы провисел в сети больше получаса, не будь в этом резона для Америки. Ну в самом деле, - иронично прищурился Брагинский, - религиозный конфликт – никакая не новость, весь мир давно в курсе, что кое-кто на этой почве умом поехал и по любому поводу огнём плюётся. А то и без повода – для профилактики, чтоб не забывали, кого бояться надо. Сказка про белого бычка.
Пруссия кивнул:
- Роли расписаны до мелочей, и каждая сторона делает свой маленький гешефт, - последние слова он произнёс картаво, с утрированной интонацией. – Францию-то с его картинками никто даже не тронул, хотя они с Америкой проштрафились практически одновременно.
- Ага, и все делают вид, будто ни черта об этом не знают. Говорю же – цирк! – подытожил Феликс, переворачивая на сковородке первую партию оладий.

Между тем Людвиг, отлично понимая, что в такой обстановке едва ли получится приватная беседа, довольствовался тем, что украдкой любовался Россией. Растрёпанные светлые волосы, густые пепельные ресницы над фиолетовыми глазами… Шарф неизменно скрывал от посторонних взоров шею руса, и немцу страшно хотелось стянуть эту вязанную «броню». Иван не столько стеснялся старых шрамов, покрывающих шею, - в конце концов, не было никого, кто бы о них не знал, - просто он не хотел даже таким образом демонстрировать свою уязвимость. Хотя лично для Германии это означало бы демонстрацию не уязвимости, а доверия…

- … Людвиг, очнись, к тебе обращаюсь! – донёсся до ушей немца возглас Пруссии.
- Что? – переспросил Германия, с усилием сохраняя внешнюю невозмутимость. – Извини, задумался.
- Не дозовёшься, едрён батон, глухая тетеря… - Гилберт сунул ему под нос тарелку с первой «партией» уже готовых оладий. – Пробуй, не слишком много сахара?
Брагинский, уже ухвативший один оладушек, откусил половину и с довольным видом пробубнил:
- По-моему, в самый раз.
Горячее воздушное тесто с фруктовым привкусом таяло во рту, Германия сам не заметил, как умял несколько штук, хотя плотный горячий завтрак никогда не входил в число его привычек.

Брагинский между тем неожиданно припомнил:
- Правда, вчера после заседания Джонс был слишком явно расстроен. И, по-моему, совершенно искренне.
- В самом деле? Он прослезился? – хмыкнул Польша.
- Феликс, я серьёзно. Конечно, базар-вокзал из-за дурацкого фильма тут не при чём.
- А что тогда?
- Да просто до него, по-моему, допёрло, наконец, что доверие своего народа он профукал в этих игрищах, - глаза России потемнели и из аметистов превратились в два тлеющих угля. – А это по-настоящему опасно, именно это приводит к катастрофе.

Все присутствующие прекрасно поняли, что сейчас Брагинский вспомнил о своей катастрофе, которую во многом допустил сам. Причём, по той же ошибке – утратив доверие своего народа. Парадокс, но в этом они с Джонсом даже были похожи.
- Ну чего, теперь на его 91й год посмотрим, - брякнул Гилберт. – Может, поймёт, каково это, когда весь мир против тебя. И каково это, когда заживо рвут на части.
- Кармический бумеранг? – невесело усмехнулся Россия.
- Если угодно, то да. – Пруссия окинул подозрительным взглядом загрустившего соседа. – Только не говори, что тебе Америку жалко.

Иван пожал плечами. Он сам понимал, что жалко в данном случае у пчёлки, - в конце концов, Альфред сам виноват, - но мстительного торжества, злорадства в духе «так ему и надо, вражине!» и желания уколоть противника, сбить гонор, ткнуть носом и так далее, - тоже не было. Ненависть к Америке давно уже перешла в досаду и раздражение, - такие чувства испытывают к слишком назойливому и не очень умному оппоненту, лезущему в разговор по поводу и без повода, даже если его вовсе не звали. А некогда острое желание сбить с Альфреда спесь и, как говорится, «поправить корону лопатой», казалось бессмысленным, - Россия понял, что – как бы там ни думали окружающие, - никакого удовольствия от этого не получит, а вот противен сам себе станет. А ему и без того есть отчего ночами не спать.
В итоге все свои силы Иван сосредоточил на том, чтобы восстановить себя, вернуть былое влияние и положение. А Америка в это время, парадоксальным образом повторяя его же собственные ошибки и по-своему их интерпретируя, сам себя радостно втащил в такую шикарную яму, что посторонней помощи здесь уже не требовалось. Он, конечно, хорохорился, как мог, направо и налево демонстрируя, что он – и только он, - хозяин положения, - но это походило на пир во время чумы. Альфред сам это понимал, и хуже всего – понимали окружающие. Американец стремительно терял авторитет, влияние пока ещё держалось на старых связях и запасах оружия, но и оно не могло быть вечным. Ему всё меньше доверяли. Не то чтобы Брагинский сочувствовал своему противнику, - многое Альфред заслужил. Но всё же радоваться его неудачам не получалось.

Лукашевич истолковал молчание Ивана по-своему:
- Неужто и вправду жалеешь его? После всего, что было!
- Нет. Просто понимаю, что его ждёт, а такого, как говорится, врагу не пожелаешь.
- Ты неисправим, - странно усмехаясь, поставил диагноз Польша, выкладывая готовые оладьи на тарелку. – Какую бы гнусность тебе ни сделали, а стоит противнику оступиться, ты ж ему руку первым протянешь, чтобы, чего доброго, в пропасть не упал. Любите врагов своих и так далее, - он метнул быстрый выразительный взгляд на Германию, и от немца это не укрылось. Вот и отлично, пусть знает, что руку на пульсе, в случае чего, здесь держат.
- А то, - хмыкнул Россия. – С кем я ещё так поругаюсь? – хотел ещё что-то сказать, но сам себя оборвал, махнул рукой и неожиданно признался: - Тошно мне, Феликс.

Польша чуть не треснул себя по лбу. Тьфу ты, холера! Он уже сам не рад был, что затеял с утра пораньше этот мутный разговор. Но уж очень раздражал его в последнее время весь этот политический бардак, да к тому же хотелось… шут знает, чего ему хотелось, - помешать уединению Людвига с Иваном, главным образом! Хреновая идея, кто бы спорил, к тому же совершенно бессмысленная, - будто бы у них в дальнейшем времени не будет! Не может же Польша постоянно маячить перед глазами. Да ещё и настроение у Ивана вконец испортилось, но назад-то уже не отыграешь.
- Знаешь, что, - серьёзно заговорил поляк. – Давай типа не будем вести себя, как умные Эльзы, - пока ещё ничего не случилось.
Иван скептически воззрился на родича, но тут Людвиг незаметно сжал его руку. Брагинский невольно покраснел, Гилберт понимающе разухмылялся, глядя на них обоих, а Лукашевич нахмурился.
Двадцать с гаком лет в таком напряжении, в котором находился Россия, - то ещё удовольствие. По человеческим меркам, то же самое мог бы чувствовать больной после тяжёлой операции, которого бросили в реанимационной палате наспех зашитым и кое-как перевязанным, без помощи, без лекарств и без продуктов, - изволь сам корячиться, коли жить охота. И Иван карабкался, - куда деваться? Тут желание не просто выжить, а именно жить, должно быть не просто огромным – колоссальным, и силы для этого требовались такие же. И ничего странного в том, что ближе к финалу Россия ощущал совсем не радость, а давящую тоску и каменную усталость. И даже того, кто поспособствовал его мучениям, - то бишь Америку, - что ни говори, а всё же подспудно жалеет, понимая, что ему-то ещё нечто подобное, возможно, предстоит пережить.

Чёрт, может быть, действительно роман – хотя бы и с Германией, - то, что Ивану как раз и нужно, чтобы отвлечься, оттаять, отогреться душой? Но остаётся открытым вопрос: искренен ли немец в своих чувствах? Подозревать, в конце концов, его можно в чём угодно, - у Польши свои на то причины. Но кто знает, как оно на самом деле. Например, то, что они с Россией помирились после нескольких веков то откровенной вражды, то худого мира, то доброй ссоры, - тоже, знаете ли, за гранью возможного, а вот поди ж ты…

Размышления нарушил звонок в дверь. Страны даже слегка вздрогнули от неожиданности.
- Сидите уж, сам открою, - Пруссия поднялся со стула и через коридор и прихожую потащился к парадному входу. В глазок посмотреть он и не подумал. Просто любезно рявкнул:
- Кого там чёрт принёс?! – и, не дожидаясь ответа, загремел замком, отпирая тяжёлую дверь.
На пороге – к немалому его удивлению – обнаружилась удалая прибалтийская троица, с хмурыми лицами, но в заметно подавленном состоянии. Если состояние ещё было понятно, то визит с утра пораньше, да ещё совместный, - пока оставался загадкой.
- Картина Репина «Не ждали»! – ехидно заявил альбинос вместо приветствия, упирая кулаки в бока. Обернулся и заорал вглубь дома: - Вань, к тебе тут ходоки из суверенной Балтии пожаловали!
- Да ну? – донеслось в ответ так же «тихо». В голосе России прозвучало снисходительное удивление, а через несколько секунд в прихожей послышались шаги Брагинского, от звука которых – такого знакомого и до сих пор не забытого, - неожиданные гости заметно вжали головы в плечи.
- Ну всё, - подбодрил их ласковый Гилберт, сардонически ухмыляясь. – Ща вам разъяснят, почём в Одессе рубероид.
- Ты мне посетителей не пугай, - осадил Россия, возникая на пороге со своей коронной добродушной улыбкой, которая могла ввести в заблуждение разве что идиота. – Чем обязан, товарищи?
- Я пришёл к Польше, - сообщил Торис, вздёргивая подбородок. – Ведь он здесь?
- А они, - кивнул Россия на мрачного, словно на похоронах, Эстонию и уже заметно дрожащего Латвию, - тоже к Польше?
- А они в качестве свидетелей. Мало ли что…
- Ага, группа поддержки, - кивнул Брагинский и посторонился: - Ну заходите, раз пришли.
- Что-то не хочется. Просто Польшу позвать нельзя? – упёрся Торис, не желая даже на пару минут переступать порог дома России.
- Не наглей, Лоринайтис, - упредил Иван. – Будь мне это нужно, я бы вас давно за цугундер притащил обратно.
- Да чешите уже сюда! – загорланил из кухни Польша, судя по звукам, грохнув чайник на плиту. – Торис! Чего тотально застыл, как юный ленинец на допросе? Тебя не съедят!
- Не ори, не в лесу, - отозвался Россия. – Горячие прибалтийские товарищи новой оккупации боятся.
- А-а… Торис, хорош дурака валять, Иван сегодня добрый!

Ни для кого не секрет, что Польшу с Литвой уже давно связывали близкие отношения, получившие новый виток как раз немногим позже распада Союза. Стоило Польше невесть с каких пирогов помириться с Россией, Торису покоя не стало: Феликс то и дело наведывался к Ивану в гости, иногда с ночёвкой. Литву с собой не приглашал, да тот и сам бы не пошёл, потому что страшно боялся Брагинского. Но, тем не менее, Торис ловил себя на том, что испытывает ревность. Не ревность любовника, конечно, а именно к привязанности Феликса к кому-то ещё. Долгое время подавляемые родственные чувства между Россией и Польшей обострились, стоило только уйти вражде, и вдруг оказалось, что Феликс очень сильно привязан к Брагинскому, что ему небезразличны жизнь и даже – ах ты, боже мой! – чувства русского. Всё чаще в разговорах он упоминал о России, а литовец медленно наливался ревностью и… страхом. Вдруг Брагинский сумеет заразить Польшу своей тёмной сущностью, что тогда?
Сегодня терпение наконец-то лопнуло, и Лоринайтис, накрутив ещё и Эстонию с Латвией и прихватив их с собой, двинулся выяснять отношения. Только вот с кем? Вроде с Польшей, а выходило, что и с Россией. Да ещё и в его доме, куда зареклись даже в мыслях возвращаться. Чёрт знает что…

На кухне Брагинский, как того требовало русское гостеприимство, снова принялся накрывать стол. Какие бы ни были посетители, а раз наведались, то не держать же их на голодном пайке. Прибалты сидели за широким столом как на иголках. Уже давно они не бывали в этом доме и не предполагали, что когда-то ещё переступят даже через порог. И теперь вид так хорошо знакомой кухни и самого России, возящегося у плиты, словно на время вернул их в прошлое… Между тем Феликс, пользуясь тем, что Иван отвлёкся на новоприбывших, подошёл к Германии и тихо, но твёрдо даже не предложил, а распорядился:
- Выйдем на пару слов?

Людвиг уже не один раз за сегодняшнее утро ощущал на себе пронзительный, тяжёлый взгляд Польши. Если вчера он смотрел подозрительно, с долей неприятия, то сейчас степень и того, и другого превышала даже очень либеральные мерки. Таким Лукашевича Людвиг не видел уже давно, - можно сказать, с войны поляк не осмеливался так на него смотреть. Что, впрочем, и немудрено, - в его-то положении, которое он занимает в Евросоюзе, это значило бы рубить сук, на котором сидишь. Польша хоть и себе на уме, тот ещё гордец и выпендрёжник – про таких говорят «шея не гнётся», - но его существенно расслабили мирные годы. И выгоду даже такого положения он упускать совсем не хочет. Это России, если уж попала шлея под хвост, то всё по фигу, в каком бы положении ни находился, - нечего, мол, нам терять, кроме своих цепей… Хотя, кто его знает, как на Польшу повлияло в последнее время интенсивное общение с Ваней! Славяне всегда отличались редкой бесшабашностью, которая, даже если её удавалось хорошо скрывать, рано или поздно всё равно вылезала в самый неожиданный момент и перешибала любой прагматизм…
Все эти мысли вихрем пронеслись у немца в голове, пока они с поляком выходили из кухни прямо в сад, под яблони – как раз на то место, где пару часов назад его встречал Россия.

Лукашевич резко остановился, обернулся к Людвигу и сходу выдал, скрестив руки на груди:
- Ну и как всё это понимать?
- Что именно? – на лице Германии не отразилось никаких эмоций, кроме холодного любопытства. Ну, погоди, "истинный ариец", сейчас у тебя спокойствия-то поубавится…
- То, что ты вяжешься к Ивану! – прямым текстом рявкнул Польша. – Мы будто бы слепые, не видим! Германия, ну вот скажи мне откровенно: на хрена? Извини, но в романтическую любовь с твоей стороны мало верится.
- Я разве тебя прошу мне верить? – в лице Людвига ничего не дрогнуло. – Кажется, я вяжусь, как ты выразился, к Ивану, а не к тебе.
- А Иван мне не чужой, к твоему сведению. И почём я знаю, вдруг ты задумал в его адрес какое-то гадство?
- С чего вдруг такая заботливость? – поинтересовался немец. – Насколько известно, вы с Россией никогда особо не ладили. Как Иван говорит, медведь сдох?
- Это наше внутрисемейное дело, - отбоярился Феликс, про себя подумав, что теми ещё медведями здесь обошлось. – А ты стрелки не переводи! Конечно, чисто теоретически любого накрыть может, даже тебя, - но почему вдруг именно Россия? Не Италия, не Франция. Или всё дело в том, что Иван тебе тогда не поддался? И тебе приспичило завершить начатое?

Людвиг едва слышно досадливо вздохнул – ну а что тут скажешь, сам виноват, без напоминаний уже семьдесят лет не обходится, и уже никогда не обойдётся, - и признался:
- Я люблю его, Польша.
Лукашевич язвительно рассмеялся, но смех неожиданно для него самого вышел неестественный, натужный. Оборвав сам себя, поляк молча пригляделся к немцу повнимательнее, словно сканируя глазами, и снова грозно нахмурился:
- Побожись!
- Что?
Польша сузил глаза и снисходительно пояснил:
- Слово дай!
- Я не понимаю, почему должен тебе что-то доказывать, но даю слово.
Феликс задумчиво оглядывал немца ещё с минуту, затем неожиданно произнёс:
- Ты учти, Иван тотально не любит, когда его пытаются «строить». Уж я-то знаю. Просто и твой характер хорошо известен. Вам друг с другом сложно будет.
- Я и не ждал, что будет легко.

0

10

Часть 9

Ясное дело, на слово Крауцу Лукашевич не очень-то поверил. Хотя сомнения его всё же немного пошатнулись, даже трещину дали, но не исчезли. Не вчера родился. Слишком очевидна была выгода для Германии с такого союза, да и прошлое давало о себе знать – что поделаешь.
Феликс даже готов был допустить, что немец и впрямь – ко всему прочему, - испытывает сексуальное влечение к России. Тут как раз всё понятно. Что ни говори, а Брагинский очень хорош собой, это признавали даже его заклятые враги, хотя и называли во всеуслышание неуклюжим и неотёсанным медведем. Ха! Неужто тот же Америка предложил бы России прощение долгов и добывание всяческих благ «через постель», не считай он его привлекательным? Хрена лысого! Чай, не мазохист, чтобы добровольно регулярно спать с тем, кто тебе не нравится. Иван, похоже, сам не особо осознавал свою красоту, но это дела не меняло.

Так вот, Германия, по мнению Польши, вполне мог зациклиться на России ещё с войны – ну не удалось тогда немцу его трахнуть, а очень хотелось. А за несколько десятилетий неудовлетворённое желание могло раздуться до размеров и вовсе непотребных. Конечно, Людвиг монахом не жил всё это время, но другие партнёры – что не удивительно, - не могли заменить ему Россию. И его интерес только подогревался. Наверняка ведь миллион раз успел представить, как всё это будет с Брагинским, нафантазировать самых смелых и вкусных картин, и желание воплотить фантазии в жизнь обострялось с каждым днём. Даже удивительно, что он так долго терпел…
Да, сейчас набрасываться на Ивана, хватать его за волосы, бить затылком об землю, срывать одежду и прочая Людвиг, конечно, не станет, - не дурак набитый, да и ситуация всё же сильно изменилась. Но вот задумать добиться от Брагинского, чего хочется, вполне мог.
Хотя вот, если так, отчего же Крауц не попытался добиться этого, скажем, лет десять назад? Возможностей-то было на несколько порядков больше, - забудем на минуточку, что Ваня даже Америку отшил, не раздумывая, и все об этом знали… Холера, голову тотально набекрень свихнёшь!..

В общем, догадок было море, и успокаиваться окончательно Польша совсем не собирался. А вот взять тайм-аут, понаблюдать за развитием ситуации – да. Кто его знает, ведь всё может быть и по-другому, и Крауц и впрямь влюблён – господи, помилуй! – нежно и бескорыстно. А может быть, и нет.
Разумеется, Лукашевич не считал Брагинского легковерным и наивным, ведущимся, словно ребёнок на конфету, на сладкие речи и ласковые жесты. Всё-таки слишком хорошо он его для этого знал. Просто Иван, в отличие от него, уже много лет поддерживал с немцем не только деловые, но и дружеские отношения, они довольно много времени проводили вместе. Значит, Брагинский однозначно лучше узнал Крауца, и, может быть, почувствовал, разглядел в нём что-то… Да и Гилберт рассказывал, что лично видел, как младший братец просил прощения у Вани. Лично просил, не ограничился формальным публичным раскаянием… Ваня, конечно, сразу заметил бы, если что не так – чутьё благодаря такой жизни у него отточено похлеще самой острой бритвы. Но всё же двойная осторожность не помешает, - со стороны часто бывает виднее.
Рассудив так, Феликс ещё раз взглянул на Людвига – исподлобья, но уже чуть менее настороженно, - и вполне мирно буркнул:
- Пошли, что ли?

Вернувшись в дом, они застали в кухне самый разгар задушевной беседы. Прибалты по традиции не выдержали больше десяти минут без претензий к России и, кажется, забыли, по какой нужде пришли, начав привычно обвинять русского в оккупации. Брагинский, усмехаясь, отвечал, что ему уже давно хочется взять пару танковых дивизий и доказать обратное.
- Ага, ясно, - с порога протянул Феликс. – «Наша песня хороша – начинай сначала!» Самим типа не надоело?
Иван пожал плечами:
- Мне-то надоело, а до товарищей пока дойдёт… Моя почта и то быстрее работает.
Пруссия громогласно заржал, заставив вздрогнуть впечатлительного Райвиса, а Эстония процедил:
- Мы хотим добиться исторической справедливости.
- Добьёмся и перебьёмся, - веселился Россия. – Хотеть никто и не запрещает. Я тоже много чего хочу, - он мечтательно улыбнулся своей коронной сумеречной улыбкой, вокруг головы руса заколыхались лиловые сполохи. Даже Германию и то пробрало, а Латвия ожидаемо нервно икнул, потом ещё и ещё.
- Прекрати сейчас же! – рявкнул Фон Бок, непонятно к кому обращаясь. Райвис, окончательно потеряв почву под ногами, попытался остановить икоту, но лишь икнул ещё громче и натужнее.
- Не пугай дитё, - попенял Иван Эстонии, притягивая Латвию к себе. Икать тот волшебным образом перестал, зато невольно начал заваливаться куда-то вбок. Россия легко подхватил его и усадил на стул:
- Нашёл где валяться, жертва коммунизма.
- Вот ты и проговорился, Брагинский! – торжествующе вскинулся Эстония.
- Печаль-беда, - смущённо согласился Иван.
Пруссия закатил глаза:
- Вань, чего ты над ними издеваешься, они же в бутылку лезут!
- А у меня ностальгия по тёмному прошлому.
- Дык у них по ходу тоже, раз двадцать лет успокоиться не могут.
Литва в разгар полемики вдруг вспомнил, ради чего, собственно, вообще явился, и решительно пошёл на Феликса, изрекая по дороге:
- А я с тобой поговорить хочу!
- Ну, поговори, - хмыкнул Польша и позволил утащить себя в прихожую. Россия обернулся к поредевшим прибалтам:
- Что там у вас дальше про оккупацию? Второе отделение?
- Мы всё равно добьёмся её признания! – завели Эстония и Латвия.
- Покайся, грешник! – взвыл дурниной Гилберт, словно труба иерихонская.

У Германии голова пошла кругом: как только Россия может выносить этот вечный балаган под боком? Впрочем, вопрос риторический: ещё как может, да зачастую и сам создаёт, и немалое удовольствие от этого получает.
Там, где Брагинский, никогда не бывает спокойно, вечно начинает твориться что-нибудь этакое. Так было постоянно: стоило России войти в зал для совещаний и улыбнуться, - по помещению словно проходила ощутимая плотная волна, и реакция следовала незамедлительно. Кто-то становился в боевую стойку, кто-то начинал искать в помещении пятый угол или пытался слиться со стеной, - в общем, действие неизменно вмиг начинало вертеться вокруг России. О нём говорили, на него ссылались, его обсуждали, от него требовали, на него досадовали, - даже общаясь, препираясь и споря уже не с ним, а друг с другом. А сам Брагинский между тем продолжал с безмятежным видом стоять в самом центре урагана, созданного одним только его взглядом, жестом, словом или улыбкой, и наблюдал за происходящим. И немец это видел десятки раз. Да и в доме у России часто собирались довольно пёстрые компании – Украина с Беларусью, Польша, Турция, Китай, Финляндия, Франция, Нидерланды… вообще, русский всегда любил гостей.

Но готов ли был сам Людвиг к тому, что теперь это станет частью его жизни – причём, неотъемлемой и значимой частью? До тех пор, пока Иван был ему просто другом и деловым партнёром, его это касалось лишь постольку поскольку, - но теперь-то всё кардинально изменилось. В этом плане Германия совсем другой, - излишняя и бессистемная беготня и возня, гвалт чуть ли не в режиме ультразвука, грохот и прочая всегда его раздражали, мешали сосредоточиться, виделись пустой, бесполезной тратой времени и сил. В то время как для России это был один из способов развеяться, снять напряжение. Иногда, впрочем, Иван хотел и тишины, причём, абсолютной, никем и ничем не нарушаемой, - засесть в тихий угол и чтобы не трогали. Но это было абсолютно непрогнозируемо – чего он захочет и когда…
И вот теперь Германии предстояло либо принять это, либо… А что «либо»-то? Уходить? Нет уж, спасибо. А Россию переделывать – занятие неблагодарное, это он уже уразумел, слава богу. Ультиматумы Брагинскому тоже не особо поставишь, проходили уже. Да и не хотел Людвиг действовать так. А на уступки идти придётся, в случае чего, им обоим. Тут нужно уметь договариваться. Это Германия умел, но – опять-таки, - с Россией по общепринятому шаблону поди договорись. Впрочем, - уговорил себя немец, - если любишь – найдёшь подход. А пока подумай – может, в этих сборищах и нет ничего такого уж плохого?
И Людвиг направил внимание на происходящее вокруг – присмотреться.

Польши с Литвой всё ещё не было, - видимо, выясняли отношения в прихожей. А дружественная беседа между Иваном и прибалтами всё продолжалась, к тому же Гилберт то и дело влезал с комментариями – понятное дело, как ему было удержаться! Людвиг понял, что и сам вот-вот вмешается, - на его взгляд, - и не только его, если начистоту, - претензии прибалтов не выдерживали никакой критики. Уж кто-кто, а немец прекрасно знал, как себя вели в войну и что планировали его люди, которых Эстония и Латвия теперь выставляли «освободителями». Но одновременно он понимал и то, что эти откровенно идиотские претензии – просто малая часть платы прибалтов за так называемую независимость и свободу. И всё же теперь становилось невмоготу слышать, как они разговаривают с Иваном. Если на совещаниях Германия ещё держался, то теперь почувствовал острое желание высказаться.

- … Ты главное пойми, Эдя: я могу себе позволить собственное мнение, - Иван многозначительно усмехнулся, сделав упор на слове «собственное». – А своё мнение я меняю редко, и только когда сам захочу. И все ваши ритуальные песни и пляски мне погоды не сделают.
Латвия вскипел:
- То есть, вы намекаете, Россия, что у нас нет своего мнения?
- А чего тут намекать-то. Иначе бы вы не меняли его по чужой указке.
- Ты… отвратителен! – зашипел эстонец, будто масло на сковородке.
- Я чудо-юдо беззаконное, - покорно согласился Россия.
- Вы… ты совершенно не меняешься! – подхватил Райвис. – Ты всегда был… всегда…
- А теперь слушайте внимательно, узнаете, каким я был кровожадным тираном и угнетателем, и как периодически устраивал им профилактическую резню бензопилой, - упредил Россия Германию и Пруссию. – Странно, что они у меня вообще до перестройки дотянули.
- Да жуть! – хохотнул Гилберт. – У меня вон до сих пор сапог в жопе – застрял напрочь, не вытащишь…
- С вами невозможно разговаривать нормально! – заявил красный от досады Эдуард, вопреки расхожему мифу о непомерно флегматичных эстонцах, напоминающий раскочегаренный самовар. – Вечно эти ваши подколки, поддёвки, иносказания, шуточки, усмешки, - сплошное раздолбайство! Любой серьёзный разговор готовы превратить в фарс!
- Это какой такой разговор серьёзный? – ехидно прищурился Брагинский. – Про оккупацию, что ли? Я тебе одну вещь скажу, Эдя, ты только не обижайся… - он подался навстречу Эстонии и таинственным полушёпотом поведал: - Это уже давно не разговор, а матерные частушки.
- В конце концов! – взвился Эстония. – Если тебе уже в сто пятьдесят шестой раз говорят, что у тебя спина белая, может, стоит снять пальто и посмотреть? А ты только твердишь, что все вокруг врут или шутят…
- А если я предпочитаю ходить с белой спиной, по какой причине я должен снять это самое пальто? – парировал Россия. – Чтобы доставить удовольствие тем, кто так «не носит»? Что-то не хочется. И вообще, вы уж определитесь – либо я Кровавая Гэбня и оккупант, либо позарез вам нужен как деловой партнёр. А то ведь пытаетесь одной жопой усидеть на встречных поездах. Неблагодарное это дело, - рано или поздно уедут оба, и будете сидеть на рельсах.
- Брагинский, не шантажируй! – хмурился Эстония. – Думаешь, ты единственный, что ли?
- Хорошо, не единственный, но таки главный, - сладко улыбнулся Россия. – Основные поставки нефти и газа от кого?

Эдуард пару секунд ошеломлённо молчал, затем недоверчиво скривился:
- Ты хочешь сказать, что разорвёшь соглашение? Не смеши меня! Тебе самому страсть как нужны прямые выходы к морю, от них зависит твой оборот с Евросоюзом, твоя прибыль! Неужто ты добровольно от такого пирога откажешься? Что-то я сомневаюсь.
- Своих выходов мало, что ли? – закатил глаза Иван.
- Я про Балтийское море говорю, - раздражённо уточнил Фон Бок.
- Петербург есть, Калининград…
- Вот-вот, - встрял страшно довольный Пруссия, - на вас свет клином не сошёлся.
Иван продолжил:
- Конечно, первое время без вас будет трудновато, не отрицаю. Но мне-то не привыкать к трудностям, я выкручусь, а вот вы вряд ли. Да ещё вам же Евросоюз выдаст по первое число за такое упущение. Да и своей доли пирога вы лишитесь, а это не кот начхал.
- Да не верю я тебе, Брагинский, - продолжал упираться Фон Бок, но в голосе всё-таки зазвучала едва уловимая тревога. Чёрт его знает, этого русского! С него станется что угодно – даже послать к чёртовой матери очевидную выгоду, если уж приспичит показать кому-то принципиальную фигу, - что он уже неоднократно и делал… Со стороны это чаще всего выглядело как пресловутое «назло тёще вырву глаз», - но только поначалу. А в итоге в накладе оставался кто угодно, но не Россия.
Иван пожал плечами:
- Да не верь, кто ж тебя неволит.
- В самом деле, - вдруг обратился к прибалтам Германия, едва скрывающий раздражение. – Ваше поведение выглядит глупо, даже дети в песочнице себя разумнее ведут. Давно можно было понять, что отношения с Россией вам портить невыгодно. И что Иван факт оккупации не признает даже в бреду и под гипнозом. Сомневаюсь, что вы этого совершенно не понимаете. Тем более тут признавать нечего, посмотрите уже правде в глаза, если до сих пор не удосужились! Присоединение Прибалтики к Советскому Союзу осуществила действующая власть, избранная вашими же людьми, и законы тех лет никак не были нарушены, - Людвиг поймал удивлённый, слегка насмешливый и одновременно благодарный взгляд Брагинского и продолжил: - Но вы всё равно упираетесь, отрицая очевидное, - для чего? Для спора ради спора вы слишком расчётливые.
- Из принципа, - выдал Райвис неожиданно.
Пруссия назидательно воздел указательный палец и с характерным акцентом провозгласил:
- Вах! Одна маленькая, но гордая страна…
- Ага, такая гордая, что то и дело забывает, какая она маленькая! – осчастливил Брагинский, не обращая внимания на и без того бледный вид Райвиса. – Её ж за один день можно на танке объехать! Ха-ха!
- Россия! Нарываешься! – тут же купился Эстония.
- Кто бы что говорил, Эдя. Эти принципы – внезапно! – подпевание всеми нами горячо любимой песне о демократии.
- Ну, знаешь!..

В этот момент на кухне шумно объявились Польша с Литвой, не менее взвинченные и переполненные эмоциями.
- Вань, ну скажи ты ему! – гаркнул Феликс прямо с порога, кивая на Ториса. – Он меня тотально замордовал!
- Чего сказать-то?
- Ты через мою голову их завоёвывать собираешься или нет?
- А-а… Собираюсь, конечно.
- Понял? – расхохотался Польша, обернувшись к Литве.
- Мы отсюда немедленно уходим, - распорядился Торис, хмурый, аки туча на границе.
- Ты типа за других не решай, а я, может, никуда не собирался! – Лукашевич демонстративно вернулся за стол и уселся рядом с Иваном. – А у тебя тотально паранойя.
- У меня паранойя? А как прикажешь понимать то, что ты постоянно сюда таскаешься?
- Повторяю для слабослышащих: как зов родной крови, миллион раз уже сказано… - прерванный в прихожей спор грозил стихийно продолжиться на кухне.
- Лит, хорош горланить как потерпевший, в конце концов! – снова влез Гилберт. – Вот всё было нормально, пока вы не припёрлись!

Тут, видимо, до незваных гостей дошла вся абсурдность и, в общем-то, серьёзность ситуации: явились без приглашения в выходной день, и к кому – к России! – да ещё при этом наскандалили. Это могло кончиться чем угодно, - Брагинский-то дома у себя, а они, можно сказать, на чужую территорию вторглись и претензии заявляют. Совсем, что ли, инстинкт самосохранения отказал…
- Врубились, наконец, - съехидничал Польша. – Года не прошло.
Эстония обрушился на Литву, углядев именно в нём причину сложившейся ситуации:
- Ты зачем нас сюда привёл?! Шёл бы один, раз тебе приспичило выручать своего милого, а мы тебе на кой чёрт сдались!
- Хорошенькое дело! – возмутился Лоринайтис. – Это не только меня касается, если что!
- Твои шашни с Польшей касаются только тебя, а нас ты зачем втянул?
- Между прочим, я вас на верёвке никуда не тащил, сами за мной увязались!
- Да после того, что ты нам наплёл, - напомнил Латвия, - хороши бы мы были, если бы не пошли…
- Вот-вот, сами попёрлись, а теперь жалуетесь! – припечатал Торис, а Райвис завершил начатую фразу:
- … А выяснилось, что это только твои ревнивые фантазии, а Россия, как всегда, издевается, только повод дай!
- Вот тоже мне новость!
- Ну это уже называется на голову сесть и ноги свесить! – заявил Брагинский. – Мы вам тут не мешаем? Совсем обнаглели без присмотра, как я погляжу.
- И что нам теперь будет? – с вызовом вопросил Райвис, видимо, с перепугу решив напакостить себе ещё больше: - Что сделаете-то?
- Ла-атвия~!!! – взвыли Эстония и Литва, совсем как в прежние времена. Все трое опомнились окончательно и, осознав, что влипли, обессиленно опустились за стол. Россия с интересом воззрился на них:
- И что мне теперь с вами делать, горе луковое? Просто так отпустить Заратустра не позволяет…
- Права не имеешь, - возразил Эстония, - не очень, впрочем, уверенно.
- Да ты что? – развеселился Россия. – Без спросу явились, конфликт развязали… За такое знаете что бывает? И свидетелей вон сколько.
Выражение лиц прибалтов было просто выдающимся: смесь ярости, растерянности, так и не выветрившегося за двадцать лет страха и недоумения – что на них, собственно, нашло. А у Брагинского настроение вдруг резко дало крен, - глядя на них, ему смертельно захотелось вообще рукой махнуть – мол, чёрт с вами, больно надо мне вас трогать. Почему-то именно в последнее время Россия, всё ещё продолжая любить их, особо остро стал ощущать всю тоскливость и муторность общения и вечных пререканий с ними. Иван осознавал причины их поведения, понимал, что все эти потрясания оскорблённой невинностью и попранной честью со стороны прибалтов – и, собственно, не только их, - просто отработка свободы и независимости, которая на самом деле топорно шита белыми нитками. Но легче от этого не становилось. Добро бы их силком тащили в эту авантюру – ещё можно было понять. Но когда «нам сказали, что будет клёво, а клёво не стало», - кого обвинять, кроме себя? Сами себе навредили. А они по привычке предпочли обвинить его. Наверное, в том, что к пресловутой независимости они оказались совершенно не готовы и, получив её во всей красе, со всеми вытекающими, даже не знали, что с ней делать. Размахивать, как флагом, разве что. И вот мы имеем упоительный результат: старое они сгоряча разрушили, новое не создали, да ещё и живут как на пороховой бочке, потому как под влияние Америки попали, которое оказалось вовсе не таким сладким, как виделось когда-то…

Почувствовав резкую перемену в состоянии Вани, Людвиг решительно поднялся и предложил:
- Россия, мы можем выйти на пару слов?
- Ага, идите, посовещайтесь, а мы тут военнопленных покараулим, - напутствовал Гилберт, улыбаясь от уха до уха.
- Тоже мне, надзиратель нашёлся… - огрызнулся Эстония.
- Ну всё! Хэндэхох! Вы довыступаетесь, ща некрофилией с вами займусь!..

В прихожей Германия сходу высказался:
- Как ты только терпишь такую наглость, Россия? Причём, не только сегодня, а вообще! Это же уму непостижимо. Я и то едва сдержался, а ты-то! Мне кажется, весь мир уже ждёт не дождётся, когда ты, наконец, их поставишь на место. А у тебя ещё хватает духу им улыбаться… Понимаю, ты к ним привязан, не можешь забыть то время, когда они жили с тобой. Но такое свинство…
- Людвиг, ты же не ребёнок и знаешь, что происходит и кого на самом деле нужно ставить на место. А он сам себя скоро поставит – лучше не придумаешь. Чего ты хотел, - заставить их стыдиться и сожалеть? Ты же знаешь прекрасно, что они Джонсу подпевают, и знаешь причины, по которым они так поступают.
- Знаю. Просто мне надоело, что они с тобой так разговаривают.
- А мне-то как надоело… И, думаю, им самим надоело не меньше, но куда деваться? Да можно подумать, на меня впервые бочку катят. Справлюсь, мне-то тоже деваться некуда: или всё выдержу, или накроюсь медным тазом.
Немец не успокаивался:
- Всё так, конечно, но…
- Спасибо тебе, в любом случае…

На кухне между тем Пруссия, со свойственной ему добротой и деликатностью, живописал «пленным» прибалтам их дальнейшие перспективы в качестве набитых опилками чучел в гостиной России. Польша одёргивал его, мол, не добивай, им и без того фигово, - но тут же сам заводил песню о делёжке Европы. Литва хранил угрюмое молчание, Латвия всё больше кручинился, Эстония вяло огрызался, но, наконец, не выдержал и заявил, что лично он здесь больше ни минуты не задержится, а другие пусть хоть жить остаются. И твёрдым шагом вышел в коридор.

Картина, которую Фон Бок застал в прихожей – точнее, в самой слабо освещённой её части, - под лестницей, ведущей наверх, - для посторонних глаз явно не предназначалась. Но всё же прошло несколько секунд, прежде чем он всё-таки сообразил возмущённо отвернуться от упоённо целующихся России и Германии и ретироваться. Лицо Эстонии горело, словно у него резко подскочила температура, сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.
Нет, вы только подумайте! Брагинский и Крауц! Такого Эстонии и в страшном сне привидеться не могло! А ведь, судя по тому, что он успел заметить, им происходящее очень даже нравилось. В губы друг друга русский и немец впивались с нетерпеливым постаныванием, а ласки, которыми они обменивались через одежду, выдавали желание, хлещущее чуть ли не через край.

Эдуард, не помня себя от возмущения и стыда одновременно, влетел в ванную, запер за собой дверь, врубил на всю мощность холодную воду и, набирая её полные пригоршни, принялся плескать на свою пунцовую физиономию, даже не подумав снять очки, капая себе на одежду. Сквозь стиснутые зубы эстонца вырывалось едва различимое:
- Проклятый Брагинский… Ты об этом ещё пожалеешь!..

0

11

Часть 10

Иван и Людвиг с трудом заставили себя прервать поцелуи и попытки залезть друг другу под одежду, - иначе у них не хватило бы терпения дождаться ночи. К тому же их долгое отсутствие могло вызвать подозрения. Польша и Пруссия более-менее в курсе, а остальным пока ничего знать не нужно.
А вот, кстати, насчёт ночи – и вообще их дальнейших перспективах в сексуальном плане.
В первый раз Россия уступил Германии, позволил тому быть в активной роли. Но Людвиг справедливо полагал, что постоянно быть сверху не сможет, им придётся меняться ролями, - в отношениях с Иваном было приемлемо только равноправие. И в жизни, и в постели.
Но перспектива оказаться снизу отнюдь не пугала немца и не вызывала чувства унижения. Они же любовники, а не насильник и жертва. Да и Ваня отдавался ему безо всякого сожаления… Просто оба они были прирождёнными доминантами, потому постоянно находиться снизу для любого из них было невозможно, - натура требовала равновесия любым способом. И во всех областях. Например, в жизни – что политической, что общественной, - у Брагинского это проявлялось очень уж ярко – в том, что его кидало из одной крайности в другую, ну да кто об этом не знает! Людвиг резких перегибов не любил, но всегда старался держать баланс между сторонами.

Так же и с сексом: Иван мог долго обходиться без него, сублимируя эту потребность во что ни попадя, - но в какой-то момент срабатывало «переключение» - и тогда от руса можно было ожидать всего, что угодно. Даже, как выяснилось, совершенно несвойственных ему поступков, - тем более, если учесть, что секс для Брагинского неразрывно связан с эмоциями. То есть, ему нужно самому испытывать симпатию к партнёру, и чтобы этот самый партнёр относился к нему так же, и сам всего этого хотел не меньше, чем он. И, каким бы ни был сексуальный голод, а на «перепих» без эмоций, просто «для разрядки», Россия не пошёл бы… А вчера, получается, ещё и одно на другое наложилось: забота со стороны Людвига смягчила, отогрела Ваню, а одновременно всплыло и накопленное желание. И всё, взрыв…

Немец по мере сил держал равновесие и тут, воздерживаясь, когда того требовали обстоятельства, но давал себе волю при любой такой возможности. Ибо знал: длительное воздержание ему на пользу не пойдёт, обязательно проявится где-то, и не факт, что в положительном качестве. А он не Россия и просто не может позволить себе спонтанностей и внезапностей, - с его особенностями ему это боком выйдет, причём, не только в политике и экономике, а решительно во всём. Он как раз и позволял себе иногда переспать с кем-то просто в качестве разрядки, - но, в свою очередь, обговаривал с партнёром условия таких вот отношений. Чтобы оградить себя в дальнейшем от возможных претензий.

Однако один перегиб немец всё же допускал, но зато весьма существенный, и уже много лет. Практически жил этим перегибом. Сторонник порядка и дисциплины, пытающийся всё и всегда контролировать и держать руку на пульсе, Людвиг в этом плане давно уже прослыл «сухарём», солдафоном, занудой и перестраховщиком. И ему самому от этой своей особенности было ох как несладко, - расслабиться немцу, как и любому другому, всё же хотелось, но как следует, от души, это сделать не получалось. Людвигу начинало казаться, что он совершает что-то непозволительное, несерьёзное и ненужное, - словно в кои-то веки сбежавший с уроков чересчур совестливый отличник. И через некоторое – довольно короткое, - время невольно сам себя заставлял «собраться», не тратить время даром на разные непродуктивные вещи. Сам себе был беспощадным командиром с ружьём и палкой. А то, что от сплошной «продуктивности» дышать тяжело и вокруг пустота, - это второстепенно…

У Ивана другая ситуация. Долгое время Людвиг – как и многие вокруг, - полагал: русский давно привык жить на вулкане, который постоянно шипит и булькает, - привык до того, что даже перспектива какой-либо стабильности вызывает подозрение. И лишь относительно недавно понял, что всё гораздо глубже: «покой нам только снится» и прочая, - своеобразная форма защиты. Очень уж своеобразная, - ну а когда у России было по-другому? А суть в том, что – пусть бардак, но свой, созданный своим умом, своими руками, - чем чужой, но навязанный порядок, пусть даже тысячу раз благополучный. Стабильности Россия тоже хотел, но в его случае это было понятие весьма и весьма относительное, и опиралось в основном на ощущения. И к Людвигу он потянулся частично как раз поэтому – немец казался ему надёжным, верным, постоянным. И таким образом хотя бы здесь давал ощущение покоя.

В свою очередь, рядом с Россией Германия начинал совершать безрассудные поступки, причём, поначалу и сам того не осознавал: секс в зале для совещаний при незапертых дверях и наличии посторонних в здании как раз к таким вещам и относился. Да и сейчас их страстные поцелуи под лестницей из той же серии. Похоже, Иван добавлял в жизнь и поведение Людвига ту долю безрассудства, которой немцу явно не хватало, и – что немаловажно – от которой его не мучила совесть. Опять же, создавал необходимое равновесие…
Как говорят русские – «тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!», - они идеально дополняли друг друга.

- Алло, Беларусь?
- Ну я, - судя по тону, младшая сестра Брагинского была совершенно не рада звонившему. – Что тебе надо?
- А повежливее нельзя?
- Не заслуживаешь ты вежливого обращения, - отрезала Арловская. – Говори, что тебе надо?
- Надо сообщить тебе кое-что о Брагинском.
Беларусь напряглась, словно натянутая струна:
- Очередную порцию лжи выдать собираешься?
- Да нет, чистую правду.
- Ну и что там у тебя?
- Ты в курсе, что твой любимый братик завёл шашни с Германией?
Арловская от неожиданной новости чуть телефон не выронила, но быстро опомнилась и довольно резко осадила абонента:
- Врёшь!!!
- Провалиться мне на этом месте.
- Ты просто не в своём уме!
- Не веришь, значит?
- Верю всякому зверю.
- Ну так приходи – сама убедишься. Немец как раз сейчас в доме у России.
Наталья с трудом подавила желание немедленно сорваться с места и стремглав кинуться проверять – правда это или нет. Но она слишком хорошо знала то, что собеседнику веры никакой нет. Потому добавила металла в голос и заявила, буквально чеканя каждое слово:
- Ты учти, если врёшь – найду и ноги выдерну.
Ненавистный доносчик оставался по-прежнему спокойным:
- Не придётся тебе так напрягаться. Впрочем, можешь братику своему драгоценному всыпать, давно хочу посмотреть на такое…
Наталья, не дожидаясь, пока этот супостат договорит, нажала отбой, швырнула мобильник в кресло и заметалась по комнате.

С одной стороны, с этого висельника всегда станется наплести сорок бочек арестантов. С другой – вдруг всё же правда про Ваню? Но чтобы с Германией… Нет, быть того не может! Да все знают, что немец творил в войну! Вероломно напал на Россию, желая забрать его земли, подчинить его людей, и – самое главное, - заполучить его самого!.. Скорее всего, насчёт романа с Германией – чистой воды враньё, очередная бездарная выдумка звонившего, но лучше убедиться в этом лично.
Рассудив так, Беларусь решительно направилась в ванную приводить себя в порядок. В любом случае, отправляясь к Ване, нужно выглядеть как можно лучше!

Через полчаса, рассмотрев конечный результат своих усилий в зеркале, Арловская в который раз с удовольствием убедилась, что красива, - как, впрочем, и всегда, - но тут же скисла. Красивая-то она красивая, никто и не спорит. Кое-кто на голову готов встать, лишь бы она была с ним. Да только вот любимый старший брат этого никак не замечает – тут уж ей самой впору на голову вставать. Уж чего только она не предпринимала, чтобы добиться его внимания – и совсем не братского. Толку-то. Хоть в нижнем белье перед ним разгуливай – он ей всё «сестра» да «сестра». Стоит ей обнять Ваню, прикоснуться к нему, - отшучивается, беззлобно смеётся, в смущении заливаясь румянцем. А уж разговоры о возможной свадьбе ему страшнее атомной войны. Ну что ещё ему нужно? Ну почему он такой…

Нет, Беларусь отнюдь не была глупой и отлично понимала, что её поведение в попытках добиться Брагинского – из серии «хватать и не пущать», а то и вовсе «лучше расслабься и получай удовольствие, братик!..» Но ничего поделать с этим не могла – да особо и не хотела. Ей в такие моменты словно капитально срывало крышу и на всё было плевать – даже на то, как её воспринимают окружающие. А воспринимали чаще всего как обезумевшую, одержимую маньячку, которая в угоду своему «хочу» любого, кто вздумает ей сдуру помешать, скрутит в бараний рог. Немудрено, между прочим, если в таком состоянии она, с неизвестно откуда берущейся силищей, запросто высаживала тяжёлую дверь, предварительно оставив ногтями глубокие борозды на её поверхности…

Между прочим, сам Россия такой же, просто его безумства приобрели другую форму: он заводит речь о присоединении всего мира к себе, а её, Наталью, зациклило на одном только Брагинском. Иван разве что двери не выносит, да ему и незачем – его и так боятся все окружающие. Вот почему им двоим так трудно бывает находиться рядом, - они как два одноимённых заряда. Но в этом вопросе ясный рассудок Беларуси напрочь отказывал, и она продолжала искренне верить, что рано или поздно своего добьётся…

Дверь дома России ей открыл Гилберт, отчего-то жутко весёлый.
- Нимфа! – дико возрадовался он при виде Натальи и сделал вид, что собирается рухнуть на колени. – Явилась, алмаз души моей!
- Кончай паясничать, Гил, - рубанула суровая нимфа, решительно вторгаясь в прихожую.
- Вот так всегда, я к ней со всей душой, а меня фэйсом об тэйбл… - запричитал альбинос. – Пойду с горя под трёхколёсный велосипед кинусь!
Арловская, не слушая его, двинулась в сторону кухни, откуда доносился шум оживлённой беседы. Гилберт, нарочно хромая на обе ноги, волочился следом и шамкал на весь коридор, что он, между прочим, ещё ого-го, несмотря на маразм и подагру, и вообще, любви все возрасты покорны, ежели чего…

При виде грозной Арловской все, кроме Брагинского, резко замолчали.
- Наташка! – удивился Иван. – Что случилось?
- Ничего, просто соскучилась и решила навестить тебя, - Беларусь, увидев, что Россия и Германия сидят рядом, помрачнела ещё больше и, бесцеремонно потеснив Латвию, села по другую сторону от брата.
- Вот-вот, хоть бы раз меня навестила, - попенял Пруссия, уже выйдя из образа. Наталья снова его проигнорировала и обратилась к Ивану:
- Опять у вас партсобрание? По какому поводу?
- Передел собственности, - с усмешкой пояснил Россия.
- Че-его? – опешила Беларусь.
- Дык вот, - кивнул Брагинский на мрачных прибалтов, - перераспределяем их между собой. А то явились без приглашения и пальцы веером, сопли пузырём… Борзота, короче. Законный выходной мне испортили. Я кровожадный коммунист или где?
- А то! – хором согласились Польша и Пруссия.
- А всё ты виноват, - зашипел Эстония в сторону Литвы.
- Молчи уж, кто первый выпендриваться начал? Я?!
Гилберт засомневался:
- Вань, а на хрен они нам сдались? Одна трескотня от них! И без килек в мазуте как-нибудь обойдёмся, и без рижского бензина… тьфу, бальзама!
- Фиг тебе. Я, может, хочу им показать настоящую оккупацию по-русски.
- А-а, это святое дело. А потом опять их полвека за ручку водить?
- Щас! Поделим по справедливости.
- И кого себе заберёшь?
- Латвию, конечно, - благодушно разулыбался Брагинский в сторону Райвиса. – Он же мой давний любимчик.
Упомянутый любимчик ощутимо вжался в стул, а под торжествующими взглядами Гилберта и Натальи и вовсе пал духом. Ему, должно быть, представилось, что теперь его точно заживо освежуют и будут поджаривать на медленном огне.
- Эй! – возмущённо напомнил Эстония. – Вы нас ещё не оккупировали, а уже делите!..
Россия в восторге ударил себя по коленке:
- Значит, оккупации не было? Слава тебе, Господи! Прошу эти слова занести в протокол!
Лица у прибалтов вытянулись и покраснели одновременно.
- Что, съели? – сатанински расхохотался Пруссия. – Сушите побольше сухарей, товарищи! Первым поездом в Сибирь, снег убирать… весь!
Иван многообещающе поднялся со стула, и прибалты дружно замерли в напряжении: что дальше? А ну как сейчас выхватит из-под шинели свой знаменитый кран… Но Россия, вопреки ожиданиям, направился к плите, бурча:
- Рехнёшься с вами без ста грамм… Кому делать чай? Кому кофе?

Наталья тут же ринулась помогать, метнув на Людвига через плечо грозный взгляд. Она уже успела заметить, как немец смотрит на Ваню. Значит, всё правда! Ревность так и вскипела в ней, когда она представила, как Германия прикасается к России, обнимает, целует… Крауц Наталье никогда не нравился, а сейчас показался просто отвратительным. Уступить брата этому… Да не дождётся!
Мысль о том, что между Иваном и Людвигом, возможно, уже что-то было, выводила Арловскую из себя. Ей самой, как она ни старалась, не удалось добиться от Брагинского даже поцелуя. Нет – братских поцелуев в щёку или в лоб было сколько угодно. Но ей-то хотелось совсем другого! Однажды она даже решилась на отчаянный шаг и среди ночи заявилась к Ивану в спальню в одном лишь кружевном белье, которое больше демонстрировало, чем скрывало точёную фигурку. О результатах лучше бы промолчать. А какой-то немецкий сухарь… Чем он лучше, чёрт его подери?!
С мрачным бешенством раскладывая сахар по чашкам, Беларусь пыталась придумать, как устранить Германию с дороги…

Людвига визит Беларуси, конечно, не напугал, но насторожил. Все знали о её безумной влюблённости в старшего брата, ставшей поводом для множества баек и анекдотов. Боже упаси, соперницей Арловскую Людвиг не считал. Тем более знал, что Иван в любом случае видит в ней лишь сестру. Но отлично понимал, что она может при желании сильно осложнить жизнь и ему, и Ивану. А что такое желание у неё возникнет, сомневаться не приходилось.
Кроме того, Беларусь явно появилась здесь не так уж и внезапно. Скорее всего, её кто-то известил, - мол, твой любимый братик крутит роман с немцем, и он сейчас в доме у России. Недаром Наталья, едва переступив порог кухни, испепелила взглядом именно Германию, а не Латвию, тоже сидящего рядом с Россией. Конечно, вероятность совпадения есть даже тут, но очень невысокая.

Но кто мог вызвать Беларусь? Польша? Он мог, конечно, - не доверяя Германии, подозревая в недобрых намерениях в адрес Брагинского. Способ помешать русскому и немцу «любовь крутить» до смешного прост, но в то же время очень эффективен, - ведь Беларусь теперь ни на шаг не отойдёт от России.
Однако, неплохо зная Польшу, Германия всё же отмёл эту версию. Подозрения подозрениями, но самому Брагинскому Лукашевич всё же доверял и не считал его умалишённым, которого надо контролировать любыми способами и всё за него решать. Иное дело, что наверняка за ситуацией всё же исподтишка наблюдает… Но кто ещё мог подключить Наталью?
Интерес вызывал отчего-то мокрый почти с головы до ног Эстония. Когда они с Иваном вернулись на кухню, Фон Бока не было, - объявился он лишь через пару минут. Теоретически мог в это время как раз позвонить Арловской. Но опять тогда вопрос: ему-то откуда было знать об их отношениях? Хотя вопрос-то ещё тот, учитывая, что они с Иваном целовались под лестницей и там их мог застукать кто угодно, - тот же Эстония.
Какой резон ему вмешивать сюда ревнивую Наталью? Скорее всего, из желания лишний раз насолить России…

Очевидно, призадумавшийся Польша пришёл к тому же выводу, потому что вдруг поднялся и мрачно бросил Эстонии, как недавно Германии:
- Выйдем на пару слов?
- С какой стати? – немедленно взъярился Фон Бок.
- С такой, что в твоих же это интересах. Ну? Я типа сто лет ждать буду? Поднимайся!
Польша, как и в недавнем диалоге с Германией, выглядел настроенным крайне решительно, - было такое впечатление, что он едва сдерживает себя. Даже у расхорохорившегося сегодня некстати Эстонии ума хватило не выпендриваться и не нарываться на ещё больший скандал, - Польша в этом состоянии уж очень сильно напоминал Россию.

Иван повернулся к выходящим из кухни оппонентам со словами:
- Опять текучка кадров?
- Жди меня, и я вернусь! – упредил Феликс. – Только очень жди!.. Не волнуйся, я только с этим буйным джигитом один вопрос перетру…
Подозрительно молчавший всё это время Пруссия напомнил о себе, грянув загробным голосом:
- ТУ-104 – самый лучший самолёт!..

В прихожей – отойдя подальше от кухни, - поляк грозно зашипел на эстонца:
- Это ты позвонил Беларуси?
- С чего ты взял? – попробовал возмутиться Эдуард, но Феликс оборвал:
- Даже не отпирайся! По глазам вижу, что это ты!
- А хоть бы и я! – прищурился Эстония. И в пароксизме бесшабашной храбрости – или, лучше сказать, бараньей глупости, - добавил: - Чтобы вашему Брагинскому слишком сахарно не показалось! Если думает, что ему можно безнаказанно обжиматься по углам с Германией…
- Ах ты, курва… - как-то изумлённо протянул Польша, разглядывая раскипятившегося Фон Бока, словно клопа или паука.
- Сам не лучше! – взвыл Эстония, словно в попу раненый – ему в этот момент стало совершенно плевать, «на каком глазу шапка». – Как же я вас ненавижу, всю вашу чёртову славянскую семейку! Да вы всем поперёк горла стоите, вы как чума, как зараза! Все ждут не дождутся, когда вы, наконец, уберётесь к чёрту с карты мира и дадите нам вздохнуть свободно! А Россию в особенности ненавижу! Плевать мне – слышал? – плевать, была оккупация или нет! Я говорю и буду говорить, что хочу! И плевал я на вашего северного выродка, чтоб ему провалиться…

Поток ругани, - наверняка её слышали все из кухни, и Иван в том числе, - прервала хорошая такая, добротная оплеуха, от которой взбесившийся эстонец едва удержался на ногах, - не схватись он за стену, мог бы основательно приземлиться. Голова его от удара резко мотнулась в сторону, очки слетели на пол. Эдуард, не успев в первую секунду даже толком осознать, почему вдруг лицо будто взорвалось от боли, рефлекторно закрыл ладонью левую щёку. Польша, бледный от ярости, тяжело дышал, глаза опасно горели.
- Ещё вякнешь гадость про Ивана, да ещё в его собственном доме, если хотя бы попытаешься ставить ему палки в колёса, - голову оторву, - сообщил Феликс очень спокойно, словно говорил о самых обыденных вещах. Но лишь баран законченный не разглядел бы за этим спокойствием нешуточную угрозу.

Эстония подобрал и надел чудом не разбившиеся очки, медленно выпрямился, снова прикоснулся пальцами к левой щеке, налившейся кровавой краснотой и уже начинающей припухать. Поморщился от боли. Синячище завтра будет – просто загляденье!
- Ты рехнулся, Польша. Ты же всегда его ненавидел, а тут вдруг защищаешь… Чем он тебя купил, интересно знать?
- «Купил», - передразнил Феликс, презрительно сощурив глаза. – По себе судишь? Тебя-то как раз купили, и понятно, кто именно. Всем давно известно, по чьей указке вы отдали власть в руки националистическим недомеркам и искажаете историю, проводите антирусские акции!
- Вот только не строй из себя ангела! Будто бы ты сопротивлялся размещению у себя американских ПРО!
- Я этого не отрицаю, но я, по крайней мере, хочу от этого влияния избавиться. И когда-нибудь у меня это получится.
- А мы не хотим, думаешь?!.. – начал было Эстония, но сам себя оборвал и прищурился: - Так с чего это вы с Россией вдруг стали так близки? Всю жизнь друг друга терпеть не могли, а теперь вдруг спелись…
- Просто мы вовремя вспомнили, что значит близкое родство.
- Вам было на него тысячу лет начхать, - процедил Эстония.
- Ты подробностей не знаешь, и не надо! Просто заруби себе на носу: за Ивана уделаю, как Бог черепаху.
- Да твой Брагинский сам кого хочешь уделает… - проворчал Эдуард.
- Вот-вот. А я помогу по доброте душевной. Не нарывайся лучше.
Эстония мрачно смотрел на Польшу, всё ещё держась за лицо.
- Эй, где вы там застряли?! – заголосил из кухни Гилберт. – Чай уже заиндевел!
- Уже идём! – гаркнул в ответ Феликс и, повернувшись к Эдуарду, подвёл итог: - В общем, я тебя предупредил.
Эстония, наконец, отнял ладонь от щеки.
- Думаешь, испугал?
- Думаю, ты меня слышал.
Фон Бок на ватных ногах молча ушёл в ванную – прикладывать к щеке мокрое холодное полотенце.

Уже через пять минут он понял, что дело дрянь: делай что хочешь, а «фонарь» всё равно будет ещё тот. У поляка, при всём его обманчивом изяществе, мышцы были крепкими, а рука довольно тяжёлой. Тьфу, пропасть, ну как теперь покажешься в таком виде? Ко всему прочему, ещё и сам виноват! Кто просил так по-идиотски нарываться? Кто за язык тянул? Ещё спасибо, отделался легко… Хотя какое там «спасибо»…
Эстония ещё раз сокрушённо оглядел в зеркале вспухшую щёку. Похоже, и глаз тоже заплывёт.
Можно, конечно, предъявить претензии России, - не впервой, в конце концов. Только как это будет выглядеть? Заманили, оскорбили, да ещё и побили… Глупее не придумаешь! Что, он не знал, куда шёл и кто там будет? Его сюда под дулом пистолета привели? Да и привёл-то Литва, а не Россия. А по морде дал Польша… Да ещё учитывая, что Эстония сам долго и старательно нарывался на конфликт… В общем, обвинять Россию в данном случае – это всё равно, что публично сказать: «Смотрите все, я дебил!»

Эстония в изнеможении прислонился разгорячённым лбом и ладонями к прохладной кафельной стене. Зачем он вообще сюда пришёл? Зачем позволил Литве себя уговорить? Ведь тогда, в 91м, в лихорадочной спешке собирая вещи, он поклялся себе, что больше никогда, ни за какие коврижки сюда не вернётся по доброй воле. Разве что, как Брагинский говорил, «тушкой или чучелом»… Вот, пожалуйста!..
- Зачем мне это надо было… - в бессильной досаде бормотал Эстония. Его по непонятной причине начало трясти, словно в ознобе, в глазах было темно, всё тело под одеждой взмокло от липкого холодного пота, а суставы вдруг заломило, будто он в один присест разгрузил вагон кирпичей. Даже дышать стало трудно, из груди вырывался хрип, становившийся всё больше похожим на кашель. – Кому всё это нужно? На кой, собственно, чёрт…

На кухне Польша застал интересную картину: Россия всё ещё стоял возле плиты, Людвиг и Наталья застыли по обе стороны от руса, а Пруссия со скрещенными на груди руками мрачно взирал на притихших прибалтов.
- Так, - разморозился альбинос при виде Феликса. – Ещё того лучше. Где Эстонию потерял?
- В ванной, - ответил несколько взвинченный Лукашевич. – Топиться пошёл. С горя, само собой.
По лицам собравшихся поляк понял, что они всё прекрасно слышали. Он встретился взглядом с Брагинским. Иван смотрел на него с благодарностью и досадой одновременно, - стоила ли тема конфликта таких нервов со стороны Польши? Можно подумать, впервые Россия попал в ситуацию, когда об него «сломали два весла – лишь тогда он понял, что против него тут что-то имеют». Иногда русскому даже жалко становилось своих незадачливых оппонентов: пыжатся, вопят, а сделать ничего не могут. По сути, все их вопли были попыткой хоть как-то доказать свою значимость, заявить, что они тоже «право имеют».
Но желание Польши заступиться за него – да ещё такое, при свидетелях… Сказать «дорогого стоило», - ничего не сказать. Сначала Людвиг, теперь Феликс…
Не привык Россия к тому, чтобы его так открыто кто-то любил. Может, стоило начать привыкать?

Обстановку разрядил Пруссия, заявивший:
- Да я смотрю, у вас тут чаю хрен напьёшься!
Все мгновенно вспомнили про чай, с видимым облегчением уселись за стол. Прошло десять минут. Эстонии всё не было, и Россия решил – пора возвращать, «а то как-то нехорошо».
Фон Бок отреагировал только на третий стук, открыл дверь, сердито пихнул Россию в грудь – несильно, правда, - буркнул:
- Всё из-за тебя!.. – и хотел выскочить в коридор, но Россия перехватил его и развернул к себе лицом:
- Ну-ка стой! – внимательно оглядел пышущую багровой краснотой левую щёку и аж присвистнул: - Нормально!..
- Пусти! – выдирался Эстония. Его сотрясала крупная дрожь, становившаяся всё заметнее с каждой секундой, глаза лихорадочно блестели. И было в них ещё что-то – горькое, страшное, но совершенно не злое.
Россия нахмурился:
- Эдя, ты не болен, часом?
- Больной здесь только ты один…
- Не спорю, - Иван изловчился и пощупал ладонью его лоб. – Ну так и есть. Жар у тебя.
Эстония и впрямь выглядел скверно, - его развозило прямо на глазах, а на фоне быстро покрасневшего лица даже след от польской оплеухи уже не так бросался в глаза.
- Что у вас тут? – сунулся Гилберт. За ним в коридор вышли Людвиг и Феликс.
- Вот, полюбуйтесь, - Иван кивнул на эстонца. – Лошадиный грипп схватил.
- Чего-о?! – перепугался Фон Бок.
- Ну, птичий, свинский, вирус Эбола, атипичную пневмонию, - один чёрт, тебе сейчас лежать надо, а не бациллы по дому разбрасывать, - Иван легко подхватил ослабевшего прибалта на руки и усмехнулся: - Твоя комната как раз тебя ждёт не дождётся.
- Чтобы ты провалился, Брагинский… - стуча зубами в ознобе, просипел Фон Бок.
Иван успокоил:
- Как только – так сразу. Райвис, Торис! Эдя заболел! – и, даром времени не тратя, понёс эстонца наверх.

Поднялась возня, в которой приняли участие все собравшиеся. Эстонию со всем возможным комфортом разместили и впрямь в его бывшей комнате. Температуру через некоторое время удалось сбить жаропонижающими, после чего измученный Эдуард немедленно уснул.
- Это не грипп, не воспаление лёгких, оклемается быстро, - Иван уже в десятый, наверное, раз ощупал влажный лоб Эстонии. – Но минимум два дня должен лежать, - он перевёл взгляд на Латвию и Литву, застывших у кровати чуть ли не навытяжку. – Вы тоже можете занять свои комнаты, - думаю, всё ещё помните, которая чья?

0

12

Часть 11

Начался новый виток суеты, вызванный уже переселением совершенно деморализованных Литвы и Латвии, которые и возражать-то даже не стали, - и продлился часов до четырёх. В бывших комнатах прибалтов, конечно, поддерживались порядок и чистота, - как и во всём доме, - но теперь понадобилась куча предметов обихода, не говоря уж о постельном белье.
Уже под конец обустройства неожиданных гостей проснулся Эстония, которому, не дав опомниться, тут же впихнули градусник под мышку. Потом наложили на распухшую щёку компресс, чтобы хотя бы частично снять отёк, а после всего этого приготовили горячий чай с мёдом и малиной. Ослабевший Эдуард безропотно вытерпел все процедуры, выпил чай, затем укутался в одеяло с головой и снова уснул. В общем, когда возня закончилась, было уже почти шесть вечера.

- Тьфу ты, что ж сегодня за день такой!.. – выступал на кухне Пруссия после того, как все – за исключением затаившихся от греха подальше в комнатах прибалтов, - снова собрались за столом. – То соседи, то родственники, то евролагерь… Не дом, а проходной двор!
- Зато скучать не дают, - улыбнулся Россия.
- А ты ведь рад, что они здесь? – догадался Гилберт. – Пусть и не очень добровольно.
- Как сказать… - задумался Россия. – Рад в какой-то степени, всё-таки иногда скучаю по ним.
- Ты ведь даже те комнаты до сих пор их комнатами считаешь, даже спустя столько лет, - заметил Германия.

Лицо Вани стало мрачным. Он отлично понял, куда клонит немец. Окончательно расстаться с прошлым – пусть даже в этих деталях, - ему духу не хватало – да и не хотелось, если уж начистоту. В глубине души Россия иногда надеялся, что хоть что-нибудь вернётся, - хотя бы общение не сквозь зубы.
- Людвиг, я хоть и надеюсь на то, что когда-нибудь мы с ними сможем нормально друг к другу относиться, - но знаю, что дважды в одну воду не входят, и к прошлому возврата нет. Что сделано, то сделано, - они ушли тогда, решив, что так им будет лучше. А вышло в итоге, что шило на мыло поменяли. Причём, по очень хреновому курсу. Потому как «своими» в Европе так и не стали ни черта, - их до сих пор воспринимают как «бывшие союзные республики», - да и Америка их по большому счёту просто использует. Они ведь не дети малые и отлично понимают, что к чему. И им не менее погано, чем мне. Старые разрушенные отношения не восстановить, но исключать возможность выстроить новые я не хочу.
- В любом случае, они ведут себя по-свински, - хмуро отрезал Пруссия. – Бьют по больному осознанно! Хотя бы историю с бронзовым солдатом в Таллине взять, - это же паскудство настоящее! А создание «Института неграждан»?! И после этого ещё хватает мозгов истерически требовать уважения к себе?! А в том, что им погано, они сами виноваты. Никто их насильно не заставлял уходить, сами захотели «на волю, в пампасы», да ещё как рвались, - ну и пусть теперь кушают на здоровье!
- По-моему, наелись уже досыта – аж из ушей вон лезет.
- И ещё поедят! – снова завёлся Польша, припомнив бурный разговор с Эстонией. – Им полезно. Пока не перестанут всё на тебя сваливать… Хотя Торис мне и… но это же правда. Ладно бы это ты их вышвырнул, как слепых котят из лодки, - типа, плывите дальше, как знаете, а утонете – ваши проблемы. Нет, блин! Сами ломанулись, плавать не умея! А ты ещё и виноват в итоге, репа-то у них не треснет?!
- Вот именно, что плавать не умея, - задумчиво произнёс Брагинский. Судя по изменившемуся выражению глаз, он в этот момент в подробностях вспоминал злополучный 91й год. – Не созрели они для свободы, к которой так настойчиво рвались. В политике и экономике самостоятельность и независимость всё-таки разные вещи, хотя знак равенства между ними постоянно ставят. Можно быть официально независимым, а вот самостоятельно себя содержать, решать политические вопросы, да элементарно «отвечать за свой базар», культурно говоря, - тут как раз сложности и начинаются. Об этом они не подумали.
- Иван, ты говоришь «не созрели для свободы», - продолжил Германия. – Ну, так и не могли они созреть, потому что – когда им было это делать? Вернее даже – на кой чёрт? Это ведь какая ответственность, и подумать страшно. Я уж молчу о том, какая это тяжёлая работа. Свободен ты лишь тогда, когда самостоятелен, это верно. А все они когда-то от самостоятельности отказались, причём, добровольно. В конечном счёте, за них всё решал ты, Россия, и их это очень долгое время устраивало. Потому что ты и отвечал за всех сразу, спрашивали-то в любом случае с тебя. А вот что теперь за себя им самим придётся отвечать, - за каждый свой шаг и, как ты сказал, «за свой базар», и спросят теперь уже с них, - да, это они упустили из виду. Или, может быть, решили, что возможности для этого тут же появятся из воздуха, стоит только добиться независимости. Вот и выходит, что сами себя высекли. Им бы это понять, хотя сомневаюсь, что не понимают. Просто признать не хотят.
Россия жёстко усмехнулся:
- Людвиг, всё ты верно говоришь. Думаешь, я их об этом не предупреждал? О том, что с ними произойдёт? Предупреждал, и ещё как. Да только они сочли всё это «дешёвыми уловками», с помощью которых я хочу спасти свою власть. Джонс очень ловко ими манипулировал. Как раз на том, что я упустил. На доверии и якобы свободе без границ, на сияющих перспективах и так далее. По сравнению с советским бытом «американская мечта» со стороны и впрямь райскими кущами казалась. Но это со стороны, - в чужих-то руках хлеб пряником кажется.
- «Хорошо там, где нас нет»? – кивнул немец.
- Именно. Вроде бы давно известно, что бесплатных пирожных не бывает, - ан нет, никак не можем уразуметь эту простую истину.
- Вот пока не уразумеют, - съехидничал Пруссия, - так и будут болтыхаться, как кулёк с кое-чем…
- Гил! – упредили одновременно рус и немец.
- Чего «Гил»-то? – сузил глаза альбинос. – Вань, я понимаю прекрасно, что ты их жалеешь и всё равно любишь, хотя они этого и не заслуживают ни хрена, - но они именно болтыхаются – от одного берега к другому! Что, неправда? Эстония вон уже талдычит, что подумывает из Евросоюза выйти, ему уже и там не нравится.
- Ещё бы ему нравилось, - фыркнул Польша, - когда в такие тиски зажали. Никаких чертогов, на которые рассчитывал, не воздвиг, музы ему дань не принесли и так далее. Только уже имеющегося лишился, и его толерантности к фашизму толком никто по достоинству не оценил. Да ещё теперь вынужден наш Эдя снова считаться с Россией, хочет он того или нет. Завыть впору…

Беларуси очень неприятно было всё это слышать, а куда деваться? Она ведь и сама ушла тогда, в 91м, поддавшись всеобщей истерии. И, хотя у неё потом хватило духу признать свою ошибку и вернуться, - укол совести был всё-таки очень болезненным.
…Словно наяву перед ней возникла та памятная сцена: они с Украиной стоят на пороге дома, держа тяжёлые чемоданы, из прихожей на них смотрит Россия, - как всегда, с улыбкой, но за этой улыбкой – впервые за очень долгое время, - проглядывают горечь, боль и растерянность:
- Значит, вы решили всё окончательно?
- Окончательно! – ответила, как отрубила Ольга. – Договор подписан, говорить больше не о чем.
Наталья лишь согласно кивнула, сурово сжав губы в нитку. Она всеми силами сохраняла решительное, непреклонное лицо, но её словно раздирало изнутри: с одной стороны – свобода, демократия и прочая в том же духе, чем заморочил тогда голову Америка. С другой – Россия ей не чужой, она любит его. Но ведь и Ольга ей родная сестра…

- Чем же вам тут не нравилось? – довольно-таки спокойно спросил Россия. – Я не Америка, и этим всё сказано? Можете хоть сейчас сформулировать яснее, а не выдавать заезженное «коммунизм – это плохо»?
- А разве хорошо? – пропыхтела Ольга, перехватывая поудобнее чемодан, норовивший выскользнуть из рук. – Сплошная серость, убогость, никаких перспектив.
- «Прощай, немытая Россия», значит, - усмехнулся Брагинский. – Перспективы, говорите? Зато под управлением Джонса они у вас будут блестящие. Хоть себя-то не обманывайте.
- Неужели ты до сих пор не понял, что так дальше жить нельзя? – взорвалась Украина. – Ты проиграл, Россия! Америка раздавил тебя, как пустую скорлупу, ты ни на что больше не способен! Даже твой народ больше в тебя не верит! Ты для них – «сраная Совдепия», «Совок», где ничего нет, где нормальные сигареты и шмотки можно достать только по большому блату, - сам не слышал, что ли, таких разговоров?! Не сегодня-завтра твои же люди разворуют всё, что ещё осталось, и сами разбегутся, кто куда, - они ведь именно об этом и мечтают! От тебя останутся только воспоминания, между прочим, не самые приятные! – Ольга словно произносила заранее заученный текст.
- Мир уже хоронит меня? – в глазах Ивана, потухших и тусклых в последнее время, - вдруг вновь появился хорошо всем знакомый опасный лиловый блеск, лицо пугающе потемнело. – Рановато. Ты же знаешь, сестрёнка, - я могу умереть только тогда, когда исчезнет последний русский.
- Да твои люди сами не рады своей национальности! Для них это теперь позор! Они с удовольствием поменяли бы её на любую другую!
- Это кто ж тебя уполномочил за всех-то говорить? – прищурился Брагинский.
- Да тут полномочия не нужны, и так всё ясно! «Пора валить, пока границы не закрыли!» - это слова твоих людей! Или ты и этого не слышал? Не твои разве люди рвут теперь на части советские паспорта и топчут флаги? Не они ругают и проклинают тебя? Протри глаза, наконец: хоть кто-то с тобой остался?! Хоть одна страна?! Все разбежались, всем ты поперёк горла!
Справа от России из глубины коридора появился Пруссия:
- Вы губы-то закатайте, красавицы. Я остаюсь.

Иван изумлённо посмотрел на него. Гилберт Байлдшмидт, Великий Пруссия, как он сам о себе говорил, этот известный гордец и прочая, - никогда особого расположения к нему не выказывал, за всё время пребывания в его доме. И не трепетал перед ним, как прибалты. Держался как сосед, но иногда за блеском алых глаз всё же проскальзывала та самая надменность и гордыня, которыми он так выделялся раньше. И Брагинскому всегда казалось, Пруссия только и думает о том, как бы вернуться домой при первой возможности… И теперь вдруг этот самый Пруссия принимает такое решение! Россия в этот момент понял, что, в сущности, очень плохо знал его.
- Гил? – переспросил Иван. – Ты пошутил сейчас? Подумай ещё раз, как бы не пожалеть потом. Все уходят.
- Я не «все» ни хрена, - отрезал альбинос, - как всегда, грубовато, но это было совсем неважно. Повернулся к сёстрам России и высказал: - А у вас не аргументы, а один треск. «Сигареты, шмотки»… Скажите ещё – чипсы, «Фанта» и колбаса. Слушать противно.
- А куда ты денешься, если все об этом говорят, - буркнула Ольга, избегая встречаться взглядом и с Гилбертом, и с Иваном. – Сам сбежишь очень скоро.
- Вот-вот, хорошо сказано – «сбежишь», - сумрачно усмехнулся Россия, становясь всё больше похожим на себя прежнего. Лиловые сполохи снова окружили его голову. – Вы именно сбегаете, почуяв трудности. Наделали ошибок и, испугавшись, дезертируете, вместо того, чтобы исправлять. Что с вами случилось, не струсили же вы тогда, в 41м… Не повелись на немецкую пропаганду, а ведь он тоже много чего обещал, куда там сигаретам и чулкам и фильмам со стрельбой.
- Да не в вещах дело, не в фильмах! – кипела раскрасневшаяся Ольга. – Не ври хоть самому себе – тебе разве нравилось осознавать, что другие живут лучше тебя, такой влиятельной державы? Что они каждый день позволяют себе то, что здесь – немыслимо! Чувствовать себя ущербным нравилось?
- Я лично себя ущербным не чувствовал. И не чувствую, - Иван даже будто бы стал выше ростом. – А о себе вы так много интересного рассказали, даже не думал никогда, что у вас такие дикие комплексы. Столько веков прожить и не уразуметь, что обычно за яркой, вкусной приманкой следует либо котёл, либо сковородка…
- Это у тебя комплексы, Россия! «Догнать и перегнать», один против всех… Вот к чему это всё привело!
- А к чему, собственно? – Брагинский вдруг улыбнулся открыто и радостно. – Это называется естественным отбором, сестрёнка.
- Ты идиот! – взорвалась Украина.
- Если по американским меркам, то для меня это комплимент! Ха-ха! – лицо руса вновь помрачнело. – Значит, вчера я вам был хорош, был другом и братом. А сегодня – кошмар, красная зараза, тиран, чудовище, теперь ещё и идиот. И меня, оказывается, вот-вот не станет, - к всеобщей радости… Ну да, легко кричать «Ату!», когда волки в клетке, - он нехорошо усмехнулся и пространство вокруг него вновь начало стремительно темнеть. – Но я вот что скажу, Украина: рано вы панихиду по мне справили. Я обязательно поднимусь, даже соскучиться не успеете. Если вы забыли, для меня это не первое испытание.
- Замолчи!.. – вдруг в голос завизжала Ольга, и, кажется, даже зажмурилась. И кинулась прочь из дома, волоча за собой тяжёлый чемодан. Беларусь, всё это время хранившая гробовое молчание, побежала за ней, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не оглянуться и не поймать случайно взгляд фиолетовых глаз. Знала, что, если ещё раз посмотрит на Россию, то не выдержит, останется…

Уже очень скоро им с Ольгой – да и всем остальным, - пришлось убедиться в справедливости слов России насчёт приманки и сковородки. И ещё как пришлось!..
То, что самостоятельность и независимость – разные вещи, они осознали даже быстрее, чем нужно. Боевого задора хватило ненадолго. Сначала была эйфория, которая практической пользы не принесла ни на грош. Безоглядно радуясь свободе, никто поначалу не заметил, что вместе с «оккупантом» ушло и покровительство, и регулярное финансирование, и чёткие планы развития, - в общем, всё то, что раньше воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Отсутствие этого ощутили не сразу, зато уж когда ощутили – мало не показалось никому.
Новых блестящих возможностей, которых все так ждали, всё не появлялось, а предоставлять их никто особо не рвался. Эйфория, не получая подпитки, постепенно уменьшалась, съёживалась, и, наконец, сжалась до размеров булавочной головки. И затерялась в потоке совершенно других эмоций. На смену ей пришла растерянность: как же так? А потом накрыли злость и досада: ради чего было рушить привычный мир? Ради славы «перебежчиков из соцлагеря»? Ради подвешенного состояния, когда не знаешь, куда бежать, за что хвататься и где взять денег, чтобы не сдохнуть элементарно с голоду? Чтобы в итоге оказаться на десятых ролях в Европе и на побегушках у Америки? Ради этого?! Прозрение жгло невыносимо…

А Гилберт и впрямь остался с Иваном, разделив груз свалившейся на него катастрофы, добровольно приняв часть удара на себя, окончательно связав себя с Россией. Какое-то время очень многие считали даже, что между ними что-то есть – и было ещё во времена СССР. Со временем выяснилось, что это не так. Но лучше бы было так. Потому что тогда можно было хотя бы этим объяснить, почему Байлдшмидт остался.
Так они и жили вместе в опустевшем доме, - совершенно разные, но вдруг обнаружившие много общего между собой. И сообща справлялись с безденежьем, долгами, разрухой и беспределом, с почти поголовным презрением и пренебрежением, поддерживая друг друга в частые моменты отчаяния. И содержали вместе этот огромный, но стремительно ветшающий дом, обихаживали сад, не давая ему погибнуть. А окружающие всё ждали, когда же, наконец, Пруссия одумается и сбежит. Не дождались.
Больше того – для мирового сообщества стало ошеломляющей новостью то, что Иван – с помощью Гилберта, - начал стремительно выбираться из болота, хотя это казалось невозможным… На русского и в самом деле уже рукой махнули, - всё, крышка, не жилец, после такого не выживают. А что дёргается – так это всё агония. И тем ошеломительнее был результат этой самой «агонии». Снова Россия оказался прав, когда сказал, что рано было его хоронить.

Справедливости ради надо сказать: вопреки расхожему мнению о том, что решительно все ненавидят и презирают Брагинского, некоторые страны из Евросоюза, - и в первую очередь Германия, - всё-таки уважали Россию уже хотя бы за то, что он не опустил руки, и готовы были сотрудничать с ним. Даже в 90е, - только его согласие требовалось. А уж после того, как Иван наконец-то распрямил плечи, гордо поднял голову и снова заявил о себе, как о влиятельной державе, - тем более.
А Америка паниковал с каждым днём всё больше, хотя и скрывал это, как мог. Тогда, в 91м, казалось, что падение России свершилось окончательно и бесповоротно, и полная его погибель – лишь вопрос двух-трёх лет. Но Альфред жестоко просчитался. В душе его поселился неубиваемый страх, который он тщательно маскировал под презрение. Правда, делать это становилось всё трудней…

… Вернуться в 97м, помирившись с Иваном, Наталья смогла. Теперь они – союзное государство. И Брагинский вроде бы так же дружелюбен с ней, как в прежние времена. Но собственный поступок продолжал грызть Арловскую. Иван её давно простил, в этом она даже не сомневалась. А она себя – не могла. И, наверное, потому Беларусь втройне невзлюбила прибалтов и почти перестала общаться с Ольгой, которые, поняв, что ошиблись, признать этого не захотели и не смогли, и от расстройства ударились в ярый национализм – по принципу «лучшая защита – нападение». Только вот выражалось это исключительно в русофобии, - другие нации такой неприязни отчего-то не удостоились.
В последнее время, правда, в Ольге довольно часто просыпалась прежняя Украина, и в эти моменты она готова была нормально общаться и сотрудничать и с Россией, и с Беларусью. Они с Иваном даже начали снова ходить друг к другу в гости. Но сама же Ольга периодически всё и портила, не желая расставаться с привычкой обвинять Россию во всех своих неудачах. Иван называл это желанием «и на ёлку влезть, и жопу не ободрать» и «Трестом имени обломившегося», - впрочем, беззлобно, скорее жалея сестру. Разозлился он только однажды – когда Ольга попыталась украсть газ. Чем это кончилось, известно всем.

… Вернувшись из воспоминаний в реальность, Беларусь поняла, что и все остальные тоже молчат. Неужели и они до сих пор думают о том же самом? Их с Иваном взгляды пересеклись, и Брагинский хитро улыбнулся ей. У Натальи тут же отлегло от сердца. И снова накатили злободневные мысли о том, как можно устранить соперника. Ишь ведь, как пялится на Ваню!.. Ну, куда ты полез его за руку хватать?! У-у-у, вражина… А ты, Ваня, осади его, зачем поддаёшься… Что ж делать-то?..
Германию на простой испуг не возьмёшь, это у кого-то из прибалтов можно ножичком перед носом помахать, и они уже в трансе. А тут соперник серьёзный. Да и Россия, похоже, совсем не против его ухаживаний. Даже наоборот! И что Ваня в нём нашёл?!
Беларусь исподтишка присматривалась к Германии. Конечно, если судить объективно, то Крауц вполне ничего. Высокий, крепкий голубоглазый блондин, черты лица несколько грубоватые, но чёткие и правильные. Ну и что? В плане внешности у любой страны можно найти что-то привлекательное. Но разве только во внешней привлекательности дело? Должно быть ещё что-то, - обаяние, особые флюиды, говоря поэтическим языком, невидимый огонь. Никакого особого обаяния и притягательности Арловская в Германии не видела и не чувствовала. Ну так это она не видела, а Ваня вполне мог увидеть, - на вкус и цвет, как говорится…

Ещё есть версия, банальная до безобразия, но достоверная: постель. Вполне возможно, немец хороший любовник. Если дело лишь в этом, то даже самый феерический секс рано или поздно приедается. И, если за это время любовники не стали близкими людьми – в плане, если угодно, родства душ, - то отношения обречены. А что может быть общего у Вани с немцем? Кроме экономических и стратегических интересов, разумеется. Это всё государственные дела, а в жизни-то? А в жизни они абсолютно разные, - и характер, и образ жизни, и привычки. Во многом не просто разные, а диаметрально противоположные.
Однако Наталья, как уже говорилось, глупой не была и хорошо помнила: Россию с Германией связывает ещё и многолетняя дружба. И было бы странно, если бы за такой срок они не смогли разглядеть недостатки друг друга. У них, в конце концов, ещё и до этого такие возможности были. И если уж смогли подружиться, то всё это такой уж сильной помехой не являлось. А дружба уже вполне могла перейти в любовь. Тем более такая дружба, как у них, - выросшая вопреки неприятному для обоих недалёкому прошлому… Так что в их случае на скорый развал отношений можно не рассчитывать. Значит, надо как-то действовать самой.
Ха! Легко сказать. Если любовник ещё и близкий друг, то у такого Россию фиг отобьёшь. Да и Ваня тоже не дитё малое, неразумное, - манёвры сестры разгадает сразу, благо все намерения у Арловской на лбу написаны. Но и просто так отступать – не дождётесь!

Так. Завтра выходной – наверняка сегодня немец останется ночевать у России. А останется – значит, ляжет с ним в постель. Помимо воли Беларуси в голову полезли соответствующие мысли и картины. Ревность вскипела и забурлила с новой силой. Интересно, давно это у них?.. Наталья почувствовала, что начинает заливаться свекольным румянцем, осадила себя: не о том думаешь! – и выпалила первое, что пришло в голову:
- Братик, мне можно переночевать у тебя?

Все обернулись к ней. Это что, наглость – второе счастье? Но вид у Натальи был такой, будто она вот-вот собиралась топнуть ногой или стукнуть кулаком по столу. Россия понял: сестрица опять за своё, - посмотрел снисходительно и по-доброму хмыкнул:
- Отчего ж нельзя? В моём Букингемском дворце всем места хватит.
- Вот здрасьте! – брякнул Польша. – Правильно, прибалтийская троица уже тут, щас ещё Украину позовём, и можно тотально запирать двери и никого не выпускать. Не виноватые мы, оне сами пришли!
Исподволь грозя Лукашевичу кулаком, Наталья переспросила Брагинского ещё раз:
- Так переночевать-то можно?
- Да ради бога. Только балтийских товарищей ножичком не пугай, у них и так впечатлений полные штаны, - упредил её Россия. – С Ольгой не виделась, кстати?
- Нет, - покачала головой Арловская. – У неё дел невпроворот – верхушка вон из мордобоев и скандалов не вылезает, что ни день, то новый повод сцепиться и всему миру эту драку продемонстрировать. Её саму во все стороны тянут, - в общем, не до нас ей сейчас.

Далее страны начали делиться текущими новостями, которые не успели обсудить на совещаниях, и постепенно отходили от тяжёлой темы 91го года. Чайник пришлось ставить раза четыре. Да к тому же периодически хоть одной стране да звонило начальство с очередным ЦУ. И вдобавок Иван пару раз отлучался – проверить состояние захворавшего Эстонии. Гилберт, ясное дело, не преминул заметить, что Россия заботится об эстонце, словно о нашкодившем ребёнке, но новый политический диспут из этого не вышел – просто потому, что начальство позвонило на этот раз Ивану, и ответить на реплику тот банально забыл.

Было уже около девяти вечера, когда вдруг все поняли, что дико оголодали за всеми сегодняшними событиями и эмоциональными всплесками. Чаи-кофеи вприкуску с печеньем и конфетами только раздразнили аппетит, а еды от вчерашних посиделок почти не осталось. Во всяком случае, на разросшуюся компанию её явно не хватало. Потому Иван и Гилберт принесли из кладовки картошки и кое-что из заготовок, Польша занялся мясным рулетом, - в общем, работа нашлась для всех, и скоро ужин был готов совместными усилиями.
Правила приличия требовали позвать к столу затаившихся наверху Литву и Латвию, что Россия и сделал – со счастливой улыбкой маньяка на лице. Ясное дело, и без того капитально контуженные сегодня прибалты не посмели отказаться.
Эстония всё ещё спал, завернувшись в одеяло, словно в кокон. Левая щека уже начала отливать лёгкой синевой, но зато отёк немного ушёл. Дыхание его было ровным и спокойным, сон обещал быть долгим. Россия осторожно пощупал лоб эстонца – температура пока не поднялась, можно было не волноваться.

Ужин проходил вполне мирно, если не считать того, что Беларусь то напропалую поедала глазами Россию, то метала грозные взгляды на Германию. Немец хранил железобетонное спокойствие, стараясь не обращать на это внимания. Россия тоже делал вид, что не замечает настроения сестры, но хорошо понимал: с Натальи станется среди ночи начать ломиться по-чёрному в его комнату. Не факт, конечно, но всё может быть. Тогда впечатления от этой самой ночи накроются медным тазом, о спокойном уединении можно забыть. Значит, нужно «обезвредить» Беларусь хотя бы до утра. А вот как это сделать… Не бить же её краном по голове, в самом деле! Дама всё-таки, к тому же родня.
Решение пришло легко: пара таблеток сильного снотворного в чай, и в течение минимум восьми часов – глубокий здоровый сон. Таблетки такие в аптечке были – ещё в 90х годах Гилберта, несмотря на опустошающую усталость, мучила хроническая бессонница. Чаще всего он, конечно, набивался в собеседники Брагинскому, и они оба трепались до утра на разные темы. Но иногда Пруссия, не в силах уснуть, начинал бесцельно шляться сначала по дому, а потом и вокруг дома по саду – просто наматывал в темноте круги. Кое-как ему удавалось вздремнуть на рассвете, но утром он просыпался разбитый и мрачный. Тогда-то и появилась привычка запасаться сильнодействующим снотворным. Сейчас хронической бессонницы у Гилберта давно уже нет, - может быть, раз в месяц накатывало, а то и меньше, - а привычка осталась…

0

13

Часть 12

Коварный замысел накормить Наталью снотворным удалось претворить в жизнь на удивление быстро, - Россия знал, где лежат таблетки, друг к другу в аптечку Иван и Гилберт по взаимному согласию могли залезать запросто. И потому Иван, отлучившийся под предлогом проверить ещё раз состояние Эстонии, снотворным разжился. Подмешать таблетки в чай тоже, в общем-то, особого труда не составило, - правда, они упорно не хотели растворяться, потому пришлось прямо в чашке раздавить их ложкой в порошок. Так как чай был крепким и тёмным, а чашки – из синего с золотым рисунком фарфора, - осадка Беларусь не заметила. А вкуса и запаха таблетки не имели.
В общем, «чай с начинкой» Арловская выпила за милую душу, - беда началась после этого. Прошло десять минут, двадцать, полчаса, но никакого эффекта не наблюдалось – сестра была ни в одном глазу, свежа, как горная фиалка, даже не зевнула ни разу. Хотя доза могла бы свалить с ног здорового мужика, не то что хрупкую девушку. Хотя Наталья, при всей её девичьей хрупкости, вполне могла померяться силой с тем самым мужиком… Россия уже решил было, что таблетки пришли в негодность, хотя вроде бы срок у них пока не вышел. Гил, при всей его бесшабашности, во многих вещах оставался донельзя придирчивым, и по этой причине никогда не держал в той же аптечке просроченных лекарств, - они безжалостно выбрасывались сразу же, как только заканчивался срок годности, и запасы немедленно пополнялись новыми.

Тихо поблагодарив за ужин и чай, разошлись по своим комнатам Литва и Латвия. Торис в дверях обернулся и бросил красноречивый взгляд на Польшу, мол, ты и дальше собираешься здесь сидеть? Поняв, что да, собирается, Литва вздохнул и молча удалился. На претензии и прочий выпендрёж сил уже не оставалось.
- Ну и денёк! – заявил Пруссия после ухода прибалтов, разваливаясь на стуле. – Интересно, а завтра что? Ольга свалится на нашу голову с языковыми реформами? Или ещё лучше – Альфред, с очередным деловым предложением «всем надеть намордники и радоваться»!
- Разве что он той же травы накурится, что и Торис сегодня, - хмыкнул Польша. – Это ж надо додуматься было…
Гилберт возразил:
- Скорее уж Торис у Джонса траву позаимствовал. Иначе с чего его так эпично торкнуло? Что Ваня тебя переманивает, дабы и всех остальных через твою голову захапать в бессрочное пользование, - это ж полная хрень. Надо ему будет – без перетягиваний в рулон скатает.
- Кому хрень, а кому идея-фикс, уже чёрт те знает сколько лет… Да ревность Лита разбирает, вот и все дела! Он мне уже неоднократно высказывался, мол, не нравится ему, что я у Ваньки периодически пропадаю, да ещё с ночёвками, виданное ли дело! Не желает понимать, почему, - хотя я ему тотально задолбался уже объяснять. Вот и допекло его, видать. Точнее, он сам себя допёк.
Россия, исподволь взглянув на Наталью, так и не пожелавшую даже зевнуть для порядка, пожал плечами в ответ на реплику Феликса:
- С одной стороны, его понять можно: он сколько веков нашу вражду наблюдал? А тут вдруг – картина Репина «Приплыли», - мир-дружба-жувачка. У кого хочешь шаблон порвётся.
- Угу, вдрызг. Ничего, привыкнут. Жизнь типа не стоит на месте.

Тут всеобщее внимание привлекло звяканье посуды со стороны Беларуси. Страны посмотрели на неё и замерли в изумлении: Арловская крепко спала, уронив голову на руки и чуть сдвинув в сторону чашку с блюдцем. Снотворные таблетки подействовали не так быстро, как ожидалось, зато не постепенно, а накрыли в одну секунду – как рельсом по голове.
- Вот здрасьте, - брякнул Гилберт. – Бензин погнулся, - посмотрел на Россию и хитро прищурился: - Вань, то-то ты к Эстонии посреди ужина шнырял. Твоя работа?
- Моя, - не стал отпираться Брагинский.
- Понятно, чистая самооборона. Иначе дала бы она вам тут дрозда… - словно подтверждая его слова, спящая Наталья грозно засвистала носом. – Ну что, граждане алкоголики? Отбой в танковых войсках, пока наша радость не опомнилась?
Россия вздохнул, подхватил спящую мертвецким сном сестру на руки и потащил наверх, Пруссия с Польшей и Германией принялись споро убирать со стола и мыть посуду. Так закончился вечер.

И теперь, час спустя, перед тем, как зайти в спальню, где его ждал Германия, Брагинский стоял перед зеркалом в ванной, с сомнением глядя своему отражению в глаза. Внимательно рассматривал своё круглое полудетское лицо, - гладкие щёки, крупный прямой нос, широкие светлые брови, линию губ, упрямый подбородок, - будто впервые за много лет видел себя в подробностях.
Русского вдруг обуяла странная неуверенность. Никогда он особо не задумывался о своей внешней привлекательности, не искал постоянно её подтверждения, как тот же Франция, - впрочем, случались у него иногда всплески тщеславия на этой почве, и тогда он пытался как-то принарядиться – влезал в элегантный чёрный костюм и водолазку и даже старался аккуратно причесать пепельно-русые волосы. Но через короткое время неизменно приходила мысль: «Кого я обманываю!..» Иван в который раз приходил к выводу, что краше, чем есть, он не станет, а подстраиваться под чьи-то вкусы – заведомо провальная затея, - слава богу, подобный опыт у него уже есть. И всё возвращалось на круги своя: шинель, длинное широкое пальто, шарф, взлохмаченная шевелюра и так далее.

Но если с одеждой всё было более-менее ясно, то в плане внешности Россия вполне справедливо считал, что крайне неоднозначен: в нём можно было углядеть, что душе угодно, и красивое в том числе, стоило только захотеть.
Впрочем, Брагинский отлично знал свои достоинства и недостатки. В достоинства входили высокий рост и ладная фигура, в недостатки – обилие шрамов на теле, причём, в самых «интересных» местах. На шее – от ярма монгольского Ига, - его Иван скрывал шарфом, на внутренней стороне бедра – от Орды же, на запястьях – от войны 1905го и революции, на заднице – спасибо Людвигу… Он же оставил и след от ожога на спине – пытался заклеймить, но до конца не получилось. Про многочисленные следы от пуль, ножа и штыка на груди и животе и тонкие полоски от немецкого кнута на спине и плечах и говорить нечего. Всё, что, так или иначе, почиталось за сексуальную часть тела, было исполосовано. Разве что на лице шрамов не было, но зато на том же лице сияла обманчиво-мягкая улыбка, давно переставшая вводить другие страны в заблуждение.
И глаза, да. Знаменитые глаза холодного фиолетового оттенка. У Финляндии, правда, цвет радужки такой же, но никого он не пугает, потому что Тино сам по себе славный парень. Зато у России столь оригинальный колер как нарочно подчёркивает его инакость: однажды Брагинскому довелось неожиданно увидеть себя в зеркале, когда он со свечкой в руках брёл по дому – с какой-то радости отрубили свет. Поначалу Иван сам себя не узнал, и то, что он узрел, потрясло его до глубины души. Пепельно-русые волосы показались абсолютно седыми, светлая кожа – неестественно бледной, глаза сверкнули люминесцентным отсветом… Выходец из ледяного ада, не иначе…

Россия снова критически оглядел себя в зеркале. Итак, что мы имеем? Неоднозначная, даже противоречивая внешность, которую можно считать если не красивой, то не отталкивающей точно. Даже в некотором роде привлекательной. И что дальше? С каких, собственно, пирогов он вдруг так этим озаботился, если раньше его это особо не беспокоило? А с таких, что раньше-то ему особо и не хотелось быть привлекательным для кого-то конкретного.
Ни с кем у него не было длительных отношений или же их перспективы, - не считать же, в самом деле, отношениями принудительный, унижающий и почти всегда болезненный секс с Ордой… Когда Брагинский на свою голову влюбился в Литву, ему даже в голову не приходило, что Лоринайтис может вообще допустить возможность близости с ним. Потому Россия и не старался как-то ему понравиться. А теперь вот, что называется, приехали.

Казалось бы, Людвиг уже признался ему в любви, и вчера… то есть, уже позавчера, во время страстного секса в зале, шептал, что Иван очень красивый, - разве теперь нужно ему это ещё доказывать? «Доказывать», чушь какая-то… Да и раньше-то Россия ни черта не доказывал, даже в мыслях такого не держал, а вот поди ж ты – снёс крышу благоразумному Германии, даже не подозревая об этом… Чего он теперь-то беспокоится, как юная девушка? Не иначе поднял в нём голову глубоко укоренивший комплекс «это всё ненадолго», и в глубине души русский считал, что немец просто заблуждается – фрустрация, стремление завершить когда-то начатое и так далее, - да при таких обстоятельствах даже мумия египетская покажется секс-бомбой… Всё ещё не доверял до конца и рефлексировал не ко времени.

Конечно, доверие – штука сложная, а безоговорочное доверие – и вовсе опасное дело, - но ведь и сам Брагинский понял, что медленно, но верно начинает отвечать Германии взаимностью! А любить и одновременно не доверять в принципе невозможно – это не любовь, а чёрт знает что такое. С другой стороны, у него, что ни говори, уважительная причина «не раскрывать границы» даже по зову сердца…
«Я веду себя по-дурацки! – раздражённо подумал Россия. – Всё валю в одну кучу: внешность, доверие, свои комплексы… С внешностью всё в порядке, нет ничего откровенно отталкивающего. Было бы, как в песне, «одна нога и глаз фанерой заколочен», - ещё можно было понять такое беспокойство, а так – кого напугаешь шрамами? Людвига? А насчёт доверия – сам же не хотел строить иллюзий, одёргивал себя, а теперь ещё и недоволен результатом. Мне нужны постоянные отношения, я сам это признаю, но вот, пожалуйста, перспектива таких отношений обозначилась реальнее некуда, - нет, прёт из глубины души паника, что ни черта не выйдет, уже заранее… Хватит! Хоть сегодня я могу просто расслабиться, не планировать ничего, довериться, если угодно, Провидению?»
Рассудив так, Брагинский решительно открыл дверь в комнату. В ванную-то он, оставив немца в спальне, смылся под предлогом, что «сейчас умоется и придёт», а торчит здесь уже минут десять, если не больше, расчёсывая любимую болячку.

Тем временем Германия маялся в спальне России, - по странному совпадению он тоже испытывал замешательство и неловкость, но несколько иного рода: что ему сейчас нужно сделать? Раздеться и лечь под одеяло, ждать Ивана уже в постели? А не будет ли это выглядеть слишком нагло, самонадеянно, что называется, «по-хозяйски», - не успел прийти, и уже расположился, как у себя дома? Или раздеться, но не ложиться пока? Ага, и сидеть на кровати в чём мать родила – блеск! Достойно топорно слепленной порнушки с претензией на романтизм… Людвиг уже расстегнул верх униформы, но всё же решил не раздеваться вообще, а просто подождать Россию. Принялся было снова застёгиваться, но опомнился: зачем, если через несколько минут всё равно придётся разоблачаться… Тут только немец понял, что довольно сильно нервничает. Чёрт подери, да что ж такое?! Раньше проблем с этим моментом он вообще не испытывал, - всё происходило само собой, он даже не задумывался, как ему поступить, как принять партнёра, - что тут мудрить, спрашивается! Людвиг даже и не припоминал толком, что делал тогда перед тем, как, собственно, начать. Зато теперь не знал, куда себя деть.
К тому же он вдруг вспомнил, что на спине у него постыдная татуировка – вписанная в круг свастика и раскинувшая крылья птица. Герб нацистской Германии. Вчера в зале для совещаний ни он, ни Россия не раздевались полностью, да и раньше, в неофициальной, так сказать, обстановке, Людвиг обычно был в майке, - в общем, Брагинский не видел у него этого «украшения». И кто знает, какие эмоции у него это вызовет? Иван, конечно, говорил, что давно не связывает Людвига с фашизмом, но кто может поручиться, что ему не больно до сих пор видеть эту символику? Ведь в своё время сам же немец пытался выжечь у России на спине этот проклятый герб. Помешало с силой прижать раскалённое железо только то, что Иван смог освободить руки и врезать немцу, но между лопаток руса всё равно остался след от ожога – не слишком чёткие очертания орла и свастики. Не слишком чёткие, но всё же заметные…
Отогнав тяжёлые воспоминания, Людвиг решил, что будет действовать по обстоятельствам, и постарался отвлечься осмотром спальни. А посмотреть было на что.

Сама спальня Брагинского – довольно большая, - размещалась в боковом крыле дома. Окна в ней выходили на три стороны, так что свет проникал сюда практически постоянно в течение дня. Людвиг и раньше много раз оставался в этом доме с ночёвкой, но в спальне у Брагинского никогда не был, да и странно бы выглядело это раньше. И теперь с интересом всматривался в детали обстановки. Спальня самого Крауца в его доме в Берлине была обставлена с почти аскетической простотой – ничего лишнего, только самое необходимое, - и потому поначалу у него банально зарябило в глазах.
Просторное помещение было обставлено и оформлено вполне в духе России: абсолютный стилевой разнобой, гремучая смесь эпох и культур, где предметы старины уживались с современными, притом назначения этих вещей могли быть абсолютно взаимоисключающими. Бархатные и атласные вымпелы советских ещё времён на стене мирно соседствовали с часами-ходиками XIX века, резной комод чёрного дерева – с плазменным телевизором, киот с образами – с небольшими укреплёнными на стене флагами СССР и РФ… Книжный шкаф, занимающий половину стены и упирающийся в потолок, набит под завязку литературой. На кованом стеллаже – модели кораблей «Штандарт» и «Слава Екатерины», барометр, медная китайская пагода, бронзовые фигурки советских вождей и классиков русской литературы. Миниатюрная берлинская шарманка, керосиновая лампа, затем снова книги – в основном сборники поэзии, - и оптический микроскоп. В довершение всего под потолком разместилась радиоточка – круглый чёрный репродуктор 30х годов, - Людвиг даже не сомневался, что он всё ещё работает, - и чуть поодаль белел округлыми боками новенький кондиционер… Сочетание несочетаемого в этой пёстрой обстановке на первый взгляд страшно резало глаз, а на второй – непостижимым образом начинало излучать абсолютное согласие.

Внимание Людвига привлекла большая фотография на стене – явно времён Советского Союза. Улыбающийся Россия в окружении сестёр, прибалтов и прочих тогда ещё союзных республик. Беларусь, как и следовало ожидать, притулилась по правую руку от Брагинского и сурово смотрит в объектив камеры. Рядом – подбоченившийся Гилберт с коронной ухмылкой. Пышная красавица Украина опирается на левое плечо России. На лицах прибалтийской троицы – обычная смесь страха, трепета и смущения. Только вот Эстония… Подстёгнутый неожиданной догадкой, Германия специально подошёл поближе к висящей фотографии и внимательнее вгляделся в лицо Эдуарда, на плече которого лежала рука Брагинского. Что-то в выражении глаз, едва уловимое, - но вкупе с этим сегодняшнее выступление эстонца – или, как скажет Иван, - «концерт по заявкам трудящихся», - выглядит просто-таки криком души, отчаянной попыткой самого себя убедить в ненависти к Ивану. Да чего уж – двадцать с гаком лет Эстония себя в этом убеждал. Видать, так и не убедил. И это ещё не показываясь в доме у России те самые двадцать лет. А сегодня вдруг заявился после долгого перерыва, да к тому же экспромтом, без подготовки, вот его и понесло.
Интересно, Иван догадывается? Пусть не по поведению Фон Бока, - но хотя бы глядя на эту фотографию? Ведь явно дорожит ею, раз повесил здесь, в спальне, и часто на неё смотрит. Неужели ничего не заметил? Судя по всему, нет. Хотя, кто его знает… Он ведь практически никогда не признаётся открыто, если что-то тяготит и мучает его. Опять же: скрытность России в сочетании с его знаменитой «душой нараспашку», - непревзойдённое умение две параллельные прямые не просто пересечь – увязать в тугой узел, - та ещё загадка, и, наверное, Германии никогда этого полностью не разгадать…

Немец оторвался от созерцания фотографии и присел на кровать. Оказывается, Иван спал на массивной деревянной кровати, на которой могли бы свободно разместиться трое. Постельное бельё – добротный белый хлопок. У Людвига в голове заклубились разнообразные и очень приятные мысли о том, что должно произойти на этой самой кровати всего через несколько минут…
Дверь ванной открылась, Россия вошёл в спальню – как был, полностью одетый, но его шинель по странному совпадению тоже была расстёгнута. Выражение лица было немного непривычным: смесь желания, настороженности, решительности и смущения, - но на губах всё та же знаменитая улыбка. На щеках – лёгкий румянец, который так шёл ему… Сердце Германии застучало, как безумное – даже в ушах зазвенело. Он поднялся навстречу России. Иван подошёл вплотную к немцу, от его близости снова голова пошла кругом, внизу живота стянуло жаркой приятной болью, губы пересохли…

Все сомнения, вся неловкость испарились после первого же поцелуя, - Россия и Германия, тяжело дыша, тискали и прижимали друг друга, то и дело прерывая глубокие поцелуи для того, чтобы глотнуть воздуха, жарко прошептать что-то на ухо партнёру, а затем осторожно прикусить и лизнуть это ухо.
Иван запустил руку под расстёгнутый чёрный китель Людвига, лаская ладонью скульптурно мускулистую грудь, погладил живот, вздрагивающий в такт частому возбуждённому дыханию. Потом одним движением рук спустил китель с мощных плеч немца и припал губами к шее. Где-то на краю распалённого страстью сознания Людвига мелькнула мысль, что почему-то русский не должен видеть его спину, но почему – чёрт его знает. А потом и эта мысль исчезла – растворилась в удовольствии от ощущений, в предвкушении долгой ночи. Китель упал на пол, и немец даже не подумал о том, что надо бы поднять его и аккуратно повесить хотя бы на стул. Сильные руки России вовсю гладили спину Крауца – между лопаток, вдоль позвоночника, вниз, к пояснице, ещё ниже…
Людвиг стянул шарф с шеи Брагинского – на коже, помимо старых шрамов, отчётливо проступали яркие следы укусов и засосов, оставленных им во время секса в зале для совещаний. Похоже, теперь любимый шарф России обрёл ещё одно, новое назначение…
Иван неожиданно резко надавил на плечи Людвига, усаживая его на постель. Колено руса тут же оказалось между его коленями. Германия всё понял правильно, подпуская Россию ближе, заскользил руками по телу Брагинского, наслаждаясь ощущением гладкой горячей кожи и тугих, рельефно прорисованных мышц, потянулся к ремню с оттиснутой пятиконечной звездой на блестящей медной пряжке, а Россия, улыбнувшись, молча сбросил шинель.

… - Так как ты думаешь, кто из них сверху? – спрашивал в комнате у поляка довольный Гилберт.
- А тебе тотально не всё равно? – прищурился Феликс. – Или за младшенького болеешь? Гордость за семью и так далее?
- А то! Можно подумать, тебе всё равно! У тебя не гордость, что ли?
- Гордость, само собой, а какая хрен разница, сверху или снизу, - лишь бы удовольствие получил!
- Это да, но только они оба – доминанты, причём, прирождённые.
- И что теперь? «Оба сверху» только в анекдотах бывает, им так или иначе придётся договариваться… раз уж у них тотально любовь-морковь…

… Родичам с обеих сторон совершенно расхотелось спать на нервной почве, хотя, казалось бы, с чего нервничать, если у России с Германией, кажется, всё в порядке? Эстония вон на эмоциях выложил, что сладкая парочка где-то там «обжималась» – в прихожей, скорее всего. И теперь они явно не политические вопросы обсуждать наверх отправились. По взаимному согласию – а попробуй-ка завалить Брагинского без его согласия… И о чём, спрашивается, тут беспокоиться – вместо того, чтобы порадоваться за наконец-то образумившихся в плане личной жизни родственников? А вот поди ж ты!
Конечно, объективных причин для беспокойства вроде и не было, но, тем не менее, Польша и Пруссия отдавали себе отчёт, что дело немного в другом: оба побаивались, как бы их разлюбезные родственники глупостей не наделали. Не применили, иными словами, чего-то недозволенного – от действий до неких цельнометаллических предметов. С них, пожалуй, станется.

В доме России, построенном на совесть ещё века полтора назад, были толстые стены и, как следствие, хорошая звукоизоляция, так что можно было, как выразился Гилберт, «вконец утрахаться», не потревожив никого из соседей. С одной стороны это хорошо, потому что всю ночь слушать чужие стоны и прочие свидетельства бурной страсти, - то ещё издевательство – над собой же в первую очередь. С другой – поди знай, что там вытворяют Россия с Германией! А ну как Людвиг поведёт себя не так и заработает от Вани краном промеж ушей? Как «не так», даже объяснять не надо. Но не подсматривать же за ними, в самом деле! Этак всю ночь проторчишь возле двери или, допустим, за окном без сна и отдыха, да ещё и от подсмотренных картин штаны тесными сделаются, как пить дать, - и куда денешься? А не дай бог попадёшься? Ведь подглядыванием, ко всему прочему, можно и обидеть их. Что, мол, за недоверие и прочий вуайеризм…

- В конце концов, - пожал плечами Гилберт, - Людвиг с Ваней что, дети малые, неразумные? Их за ручку надо водить и свечку над ними держать? Сами разберутся, без помощников.
- Разберутся, само собой, - хотелось бы без насилия.
- Насилия над жопою Василия… - закатил глаза альбинос. – Вот положа руку на сердце, по-твоему, Людвиг дурак со справкой или где? Ему с Ванькой жить ещё, а он, значит, будет ему руки выкручивать и нож к горлу приставлять? Он уже не Третий Рейх давно, чтобы развлекаться подобным образом. К тому же влюблён по уши, - не знаю, как ты, а уж я-то это сегодня хорошо разглядел.
- То, что он Ваньку за руку хватает и глазами раздевает, это ещё не любовь, - проворчал Польша, но вспомнил разговор с Германией с глазу на глаз. Непохоже, чтобы немец лукавил… - Ладно, пока закроем эту тему, а то переливаем опять из пустого в порожнее, а толку никакого. Как говорится, поживём – увидим.
- Давай закроем, - с готовностью поддержал Пруссия и тут же предложил новую тему: - Так как ты думаешь, кто из них сверху?..

… За массивной деревянной дверью спальни России наконец-то всё стихло, только неизвестно – окончательно или только на короткое время. Вообще-то все эти страстные крики были едва слышны из-за хорошей звукоизоляции, но ведь можно было и прижаться ухом к щели между дверью и стеной… Да, можно, - а зачем, спрашивается? Зачем он торчит здесь и сам себя растравляет, как последний мазохист? Не только под дверью спальни, а вообще – в этом доме? Что ни минута – то нож острый. На Россию обозлился – а Россия ему чем-то обязан? Ничем. А всё равно на стену лезть хотелось – это мягко сказано. Не было печали, называется…
За дверью, судя по возобновившимся жарким звукам, снова принялись за своё, потому шанс попасться с поличным был минимальный, а то и вообще сводился к нулю, - эти двое слишком заняты, чтобы высовываться в коридор. Можно было продолжать греть уши возле двери, но это уже становилось невыносимым – будто по собственной воле суёшь руку в огонь, каждый раз убеждаясь – да, жжётся, нестерпимо жжётся, - а всё равно продолжаешь свои идиотские действия. Никому, в принципе, не нужные, и уж тем более себе.

0

14

Часть 13

Германия, тяжело дыша, откинулся на подушки. От его знаменитой суровой собранности и следа не осталось, - влажные светлые волосы растрепались, и отдельные пряди прилипли ко лбу, на щеках горел лихорадочный румянец, глаза затянула туманная поволока, мощная грудь тяжело вздымалась, с губ срывались хрипловатые стоны. Довольный Россия склонился за финальным поцелуем, прошёлся кончиком языка по искусанным губам и уверенно углубился дальше. Немец обвил руками его сильную спину, влажную от пота, притягивая Ваню к себе и отвечая на поцелуй. Несмотря на то, что обоих несколько секунд назад накрыла опустошающая горячая волна, их била дрожь, больше напоминающая озноб. На коже проступали свежие засосы – на шее, плечах, на груди, даже на бёдрах. Белая хлопковая простыня на широкой кровати скомкалась и сбилась, а в тех местах, где Германия впивался пальцами в ткань, образовалось что-то похожее на скрученные жгуты.

Когда Иван прервал поцелуй и уткнулся в шею любовника, обводя языком самый яркий след от укуса, Людвиг что-то тихо забормотал по-немецки, перебирая пальцами его волосы. Не слишком часто немцу случалось отдаваться кому-то, и почти всегда он делал это ради смены ощущений, этакого своеобразного «переключения», - чтобы не зацикливаться на одном и том же способе.
Если начистоту, он предпочитал быть сверху ещё и потому, что так намного легче контролировать и ситуацию, и собственные ощущения. А отдаваясь, Германия чувствовал себя уязвимым и беспомощным. Ни с кем из партнёров ему не приходилось «уступать» ради самого партнёра, - всё определял принцип «ничего личного», - своего рода соглашение, если угодно, сотрудничество. Цинично до абсурда, но только так Людвиг видел способ обойтись без недовольства друг другом, без ненужных претензий и разногласий.

С Россией было совсем по-другому – ему Германия уступил именно ради него самого, отлично понимая, что постоянно снизу Брагинский быть не сможет и не захочет. Уступив, Людвиг не пожалел об этом ни на минуту. Россия и отдавался, и обладал так же горячо и безудержно, и в физической силе ничем не уступал немцу, а иногда даже превосходил его. Германия, опытный, циничный, - как и тогда в зале, так и сейчас, - напрочь забыл обо всех жёстких правилах, забыл о контроле над ситуацией, - просто наслаждался происходящим, сокрушающей русской атакой, с силой вцепляясь то в простыни, то в спину и плечи Брагинского, выкрикивая его имя срывающимся голосом.

- Нам нужно решать, где и как мы будем жить, - произнёс Германия пять минут спустя после бурного завершения «атаки». – Ведь постоянно у кого-то в доме у нас обоих не получится.
- Не получится, - кивнул Россия. – Во-первых, дома и стены помогают, во-вторых у каждого работа, да ещё и за домом и садом надо следить. На Гила я всё это скинуть не могу. Да и мотаться в Москву из Берлина каждое утро, так же как тебе отсюда в Берлин, - то ещё занятие.
Отметив, что в первую голову Брагинский упомянул поговорку про родные стены, - то есть, снова поставил на первое место эмоции, - Людвиг спросил:
- И что ты предлагаешь?
Иван задумался:
- Два через два.
- В смысле – два дня у меня, два у тебя?
- Ну да. Никому не обидно.
- Россия, это несерьёзно.
- Почему?
- Ты сейчас опираешься на эмоции – «обидно-не обидно». Допустим, это будет решено, - а практическая сторона? Во-первых, постоянно придётся держать в голове дополнительную информацию – куда сегодня идти после работы и так далее, во-вторых неизбежно возникнут всякие сложности, из-за которых у кого-то из нас обязательно не получится отправиться к кому-то домой. Мы станем раздражаться только из-за одного этого. И вся ситуация быстро начнёт утомлять нас обоих.
Брагинский нахмурился, но всё же согласился:
- В общем-то верно. Но тут дело такое: на пару дней я могу оставить дом и сад на Гила, но дольше – уже нет. Даже если он и согласится – а он наверняка согласится. Гил и так добровольно мне помогает столько лет, но злоупотреблять этим я не могу. И не хочу.
- Что ж, это аргумент, - вынужден был согласиться Людвиг. Сам он тоже не решился бы оставить свой дом и сад больше, чем на два дня.
- А ты сам что предлагаешь?
Единственный пока возможный вариант, который мог предложить Людвиг – это встречаться по выходным – насчёт территории опять же можно договориться по обстоятельствам. Но сейчас ему этого времени казалось очень мало. Как говорится, всё познаётся в сравнении – если раньше, до начала отношений с Ваней, ему и два дня в неделю показались бы достаточным сроком, - хоть и два дня, лишь бы было, - то теперь – ничтожно малым. Приходилось свыкаться с мыслью, что постоянно проводить время с Брагинским он не сможет, даже если захочет, - у обоих работы по горло, домашние дела, - но всё же встречаться только по выходным – это мало. Разумеется, существует телефон, интернет и прочие средства связи, но им-то теперь нужен не только визуальный и вербальный контакт, это и ребёнку ясно.

Иван с этими доводами не смог не согласиться.
- Но тогда, - он сел на постели, задумчиво глядя на немца, - остаётся скользящий график. Кому когда и где удобно на данный момент.
- Ненадёжно, - сказал как отрезал Людвиг.
- Сам знаю! А как ещё? – Брагинский прищурился. – Расписание составить и ему следовать – это хрен знает что получится, а не отношения. Чем это будет лучше твоего «взаимовыгодного соглашения»? Ну с чувствами разве что.
Германия едва заметно вздохнул:
- Ты прав, конечно, но, если мы будем опираться на одни только чувства, то рано или поздно рискуем что-то упустить и влипнуть по полной.
- А ты чего хотел – вообще без риска обойтись, тем более в такой области? Не бывает такого.
- Знаю. Но риск нужно всё же по возможности сводить к минимуму.
Россия в недоумении приподнял бровь:
- Запланированного счастья не бывает.
- А условия – очень даже бывают, - парировал Крауц.
- То ты говоришь, что постоянные расчёты неизбежно начнут нас раздражать, - то сам же эти расчёты во главу угла и ставишь, - подначивал Россия. – Где логика?
Людвиг нахмурился. И в самом деле, именно так и получалось. То, что должно было им помешать, он настойчиво пытался внедрить как панацею от неприятностей. Чёрт знает что! Выходит, прав Россия, и его привычка всё и всегда планировать заранее далеко не гарантия нужного результата? Да что тут спрашивать – так и есть, достаточно вспомнить, что сейчас творится с европейской экономикой! А ведь, казалось бы, план был замечательный, всё учитывал, что только возможно. Да к тому же совершенствовался каждый день. И что – помогло это? Ни на грош. Не говоря уж о делах прошлых, о которых сейчас вообще не время вспоминать, но раз уж зашла речь о планах…

И что тогда делать – положиться на случай? Делай что должно, и будь что будет? Германия не привык так действовать. С другой стороны, раньше не было в его жизни такой составляющей, как любовь, постоянные отношения. То есть, любовь, конечно, была, и давно – осознал-то Людвиг её лет десять назад, а до этого сколько времени не осознавал? Но касалась она только его одного. И до недавнего времени никак не влияла на его дела, на распределение времени. Выходит, он упустил этот момент из виду? Однако… это прокол. Ведь хотел жить с Ваней, думал об этом постоянно, а элементарного не учёл!
Тут до Германии вдруг дошло, о чём он думает. Даже такое понятие, как любовь, он пытается вогнать в чёткие пространственно-временные рамки, что в принципе невозможно! Совсем ты, Крауц, обалдел со своим прагматизмом, повсюду его суёшь!
Ему стало стыдно. Он, конечно, не Россия, и в первую очередь брать в расчёт эмоции всё равно не сможет, - но всему должен быть предел! Иначе он действительно рискует всю любовь свести к встречам по расписанию. Надо исправлять положение!

- Извини, Ваня, - Германия раздосадовано вздохнул, обнимая Россию за плечи и увлекая за собой на подушки. – Я сам понимаю, что перегибаю палку. У меня до тебя считай, не было личной жизни, ты понимаешь, о чём я говорю. Секс был, регулярный, а личной жизни как таковой не было. Потому и опыта в подобных ситуациях никакого, и получается, что привычную модель поведения машинально переношу туда, где это недопустимо. Старые привычки трудно искоренить. Думаю, вполне можно и действовать по обстоятельствам.
Брагинский вытянулся рядом с ним:
- Если о личной жизни, то я тоже ничем похвастаться не могу. Не до этого было, сам знаешь, да и возможностей мне особых не предоставлялось. Я в какой-то степени был этому даже рад.
- Почему?
- Расставаться всегда тяжело. Особенно когда прирастаешь всей кожей с мясом… - Россия помолчал несколько секунд, задумчиво водя рукой по бедру немца. – Ты говорил про эмоции. Знаешь, что мне никогда не нравилось в большинстве европейцев, в Америке? При всех их, возможно, достоинствах?
- Что? – поинтересовался Людвиг, у которого от манипуляций Вани помимо воли начало сбиваться дыхание.
- Чрезмерная расчётливость, - Россия отнял руку от бедра Германии, и Людвиг едва заметно перевёл дыхание. – Она пропитала души настолько, что даже проявления дружеской симпатии приравнялись к попытке втереться в доверие и чего-то добиться, - лицо русского помрачнело. – Этого я никогда не понимал и не хочу понимать. Потому по общепринятым меркам я дикий, отсталый и много чего ещё.
Людвиг серьёзно посмотрел в глаза Ивана:
- Россия, ты просто не желаешь видеть разницу между человеком и страной. В этом твоя проблема. Ты пытаешься взывать к людям тогда, когда они обязаны вести себя именно как страны, и, значит, подчиняться своему начальству, каким бы оно ни было и какую бы ересь ни вытворяло.
- Я эту разницу прекрасно вижу, Людвиг. Я в курсе, что политика – это не институт благородных девиц. Но всему положен предел.
- Какой? – устало вопросил Германия. – Где он, этот предел? Ты же знаешь, что страна ничего не может поделать, если начальство уже приняло решение. Одобряем мы его или нет – это наше мнение, держи его при себе и всё тут. Мы можем только дать совет, если его примут – наше счастье. Нет – значит, нет.
- А то! – мрачно произнёс Брагинский. – Я тоже на своей шкуре испытал, каково это, когда всё решено заранее и, хоть ты вывернись наизнанку, а ничего сделать не можешь… Нет, Людвиг, за подчинение приказам я никого не имею права осуждать. У самого за плечами много чего. Но я немного о другом говорю. Мне не хочется всеми силами скрывать даже от себя, что я не только страна, но и человек.
- Ты, конечно, во многом прав, - покивал немец. – Ты более открытый, чем мы. Это раздражает многих потому, что вызывает непонимание и зависть. Не все могут так себя вести.
- А какого рожна попусту завидовать, попробовать самим не судьба?
- А привычки? Сам понимаешь, отказываться от чего-то привычного страшно, и ещё тысячу раз подумаешь, нужно ли тебе это.
- Понятное дело. Так почему измениться должен я? Почему именно я должен отказаться от своих привычек?
- А чтобы никого не раздражать. Но ты-то всё равно не изменишься.
- Нет конечно, - обрадовался Россия. – Раздражать остальных – моё призвание! Ха-ха!

Германия невольно усмехнулся. Потом запустил руку в пепельно-русые волосы Брагинского:
- Лично меня ты не раздражаешь, совсем наоборот. Я же полюбил тебя именно таким. Мне кажется, ещё тогда, в войну. Не наша вина, что мы оказались разными почти во всём.
Брагинский погладил пальцем вмиг пересохшие губы Людвига:
- Трудно любить неотёсанного, бескультурного Россию?
- Трудно было это скрывать столько лет, - признался Крауц, заново распаляясь от таких простых, но очень провокационных прикосновений Вани. Россия, сохраняя простодушное выражение лица, будто происходящее – не его рук дело, - произнёс:
- Теперь в этом вроде бы нет надобности.
- И слава богу, - выдохнул немец. А Россия уже уселся на его бёдра, упираясь ладонями в грудь. Германия, уже вполне отдохнувший и готовый к новым подвигам, с должным интересом разглядывал крупного, стройного Ивана. Брагинский склонился к лицу Людвига, властно притянул его к себе за подбородок. Людвиг обхватил Ваню руками.
Они начали целоваться, снова чувствуя стремительно нарастающее острое возбуждение, и на этот раз Германия намеревался взять реванш – ответной «атакой» на руса. Он это недвусмысленно продемонстрировал, наваливаясь на Брагинского и кусая его за плечо, проводя языком по старым шрамам на шее, придавив ногами его ноги. Впрочем, Россия явно не возражал. Как не возражал и Людвиг некоторое время назад…

Эстония, вернувшись в свою комнату в совершенно растрёпанных чувствах, долго не мог уснуть. Периодически начинал ходить из угла в угол, то и дело порываясь плюнуть на всё и уйти отсюда к чёртовой матери – всё равно, мол, здесь никому до него нет никакого дела, - но, направляясь к двери, на полпути передумывал и сердито усаживался на кровать, шипя себе под нос:
- Чёрта лысого они от меня теперь избавятся!..
Наконец, дождавшись бледного рассвета за окном, Эдуард всё же улёгся, тем более его снова начало слегка трясти. Замотался в одеяло с головой и затих. Начал было костерить про себя Литву на все корки – за то, что «сюда привёл», - и тут же мысленно себе возразил: Лит привёл? На верёвке, стало быть, тащил, а ты упирался? Хоть себя-то не обманывай! Не захотел бы сюда сам прийти – тебя сам чёрт не вытащил бы из дома. И теперь уж бесполезно отрицать очевидное.
Ну и тем более тогда на черта здесь дальше находиться? Сам видишь, какой оборот приняли дела. Неужели ты считаешь, что имеешь право вмешиваться – особенно теперь, после всего, что было? Разве Россия обещал тебе что-то? Разве ты принял его обещания? Нет. А на нет и суда нет. Но легче от таких мыслей не становилось, скорее наоборот.

Поворочавшись ещё какое-то время, Эдуард всё-таки с грехом пополам уснул, и проснулся лишь ближе к обеду, разбитый и мрачный, но вроде бы без температуры и головокружения. На тумбочке возле кровати он обнаружил термос, в котором оказался горячий чай, и прикрытый льняным полотенцем поднос с едой – большая свежая булка, творог с мёдом, пара ломтиков мясного рулета. Судя по всему, о его здоровье трепетно заботились.
Оглядев себя в зеркале в ванной, Эстония только сокрушённо вздохнул: как и ожидалось, «фонарь» расплылся на пол-лица, словно огромная клякса, и приобрёл богатый окрас, - множество оттенков от зеленовато-жёлтого до фиолетового переливались на щеке, скуле и окружали заплывший глаз. Ну и как в таком виде покажешься за пределами дома? А к начальству как пойдёшь? Наверняка ведь шеф решит, что это Брагинский запустил несчастным Фон Боком в стену, и тогда не миновать нового разбирательства, читай скандала на весь честной мир. А лично ему, Эстонии, это нужно, - особенно сейчас? Чтобы уж совсем нескучно было?
Но что тогда делать? Такой фингал будет проходить минимум дня три, а завтра уже понедельник… Недолго мучась, Эдуард схватился за мобильник, набрал номер начальства и, натужно хрипя в трубку, заявил, что жестоко простыл и теперь до четверга не оклемается. Шеф был явно недоволен, долго высказывал Эстонии, что, мол, нашёл время болеть, - но, в конце концов, всё же посочувствовал подопечному и дал «добро» на непредвиденный отпуск. Уладив таким образом дела, Эстония спустился вниз.

В кухне он застал лишь Литву и Латвию, по-видимому, оставленных на хозяйстве. Просторное помещение заливал солнечный свет, блики ложились на пол, на стол и плавали по стенам, отражались в стёклах старинного буфета. Окна в рамах из потемневшей лиственницы по случаю хорошей погоды были приоткрыты, и лёгкие шторы покачивались от тёплого ветра. Общая картина была до того знакомой, что на несколько секунд Эстония будто очутился на десятки лет в прошлом, - ему показалось даже, что он слышит из радиоприёмника пафосный голос диктора, объявляющий «сводки с полей», освещающий достижения советской науки… Вот-вот откроется дверь, в кухню войдёт Россия, как всегда, улыбаясь, и скажет… Эдуард изумлённо встряхнул головой, и наваждение исчезло.
- А где все? – спросил Эстония, имея в виду, конечно же, Россию в первую очередь.
- Ушли осматривать сад, - ровным голосом ответил Литва. – Скоро сбор фруктов… чёрт подери всё на свете! – он вдруг плюхнулся на стул и уронил голову на руки. – Я не могу уйти, пока Польша здесь… - забормотал он некоторое время спустя. – Но это уже чистое смертоубийство! Этот дом затягивает и давит…
С этим определением Эстония был полностью согласен – он тоже чувствовал именно это.
- Польша ушёл с ними?
- Ну да. Звал, конечно, но я отказался.
- Почему?
- Будто не понимаешь! Тебе разве легко находиться рядом… с ним? – кто такой «он», в объяснении не нуждалось. – У меня лично ноги дрожат. Латвия – так вообще весь ходуном ходит.
- Так какого чёрта ты вчера учинил этот… крестовый поход? – Эстония уселся за стол, задумчиво разглядывая рисунок на бумажных салфетках. – Неужели взревновал Польшу до такой степени? Ведь ежу понятно, что они не спят вместе.
- Уж лучше бы спали! – выпалил Торис и хлопнул ладонью по столу. – Как по мне, так их так называемое примирение – похлеще любой постели.
- Почему «так называемое»?
- Я Брагинскому не верю.
- Да не Брагинскому ты не веришь, а своим представлениям о нём, - вдруг выпалил Эстония и сам себе удивился – неужели это он сказал? Он, Эдуард Фон Бок, который первый готов был вопить о том, что русскому нельзя верить ни на грош, что Брагинский – садист и оккупант! Да откуда он вообще вытащил эти слова о «представлениях»? Литва и Латвия окинули эстонца подозрительным взглядом, и Лоринайтис и протянул:
- Вот так здрасьте…

Что там за «здрасьте» пришло Литве в голову, Фон Бок прояснить не успел, потому как за дверью, ведущей из кухни прямо в сад, послышались оживлённые голоса, а через несколько секунд народу в кухне существенно прибавилось.
- О, Эдя! Проснулся, ну доброе утро! – поприветствовал Россия, водружая на стол корзинку с яблоками – крупными, золотисто-красными.
Доподлинно зная, что у русского «утро» - это понятие растяжимое, - эстонец выдавил из себя нечто похожее в ответ. И тут же наткнулся на скептический взгляд Литвы. Невольно покраснел и от этого вдруг разозлился и заявил в ультимативной форме, что, пока «фонарь» у него не пройдёт окончательно, он отсюда и шагу не сделает. Потому как с такой рожей позора не оберёшься. В доме России всё это произошло – вот пусть теперь Брагинский и улаживает ситуацию, как хочет!
В общем-то, Россия был с ним частично согласен – вид у прибалта и впрямь был ещё тот, но вот подобную наглость поощрять не следовало. Он смерил Фон Бока насмешливо-ледяным взглядом:
- А в чём дело-то? Ну скажешь, что это я удружил – тебе только посочувствуют.
- А с битой мордой ходить у всех на виду мне приятно, по-твоему, будет?!
- А кто ж тебя знает, смотря какой повод, - парировал Россия.
- Брагинский, я, по-твоему, совсем скотина, чтобы чужие поступки на тебя сваливать… - взвился было Эдуард, но под ироническим взглядом России тут же заткнулся. Понял, что говорит не то.

Иван удивлённо оглядел внезапно смутившегося прибалта, - что случилось с самым ярым из русофобов? Заглянул в его прищуренные, словно от боли, глаза, и никакой ненависти не увидел. Замешательство, страх, даже почему-то отчаяние, - да. Но не ненависть.
- Что с тобой такое, Эдя? – нахмурился Россия. – Ты как себя чувствуешь?
- Хреново. Вашими молитвами.
- Послушай, Эстония, - вмешался Людвиг, - тебе не кажется, что ты ведёшь себя по-свински? С тобой могли бы вообще не возиться.
- А я и не просил, чтобы со мной возились, - угрюмо парировал Фон Бок.
Немец нахмурил брови:
- Считаешь себя цивилизованной страной – должен соблюдать хоть элементарные правила приличия, тем более в чужом доме.
- А я не цивилизованный, - обрадовался Эдуард. Покосился на Брагинского и добавил: - С кем поведёшься…
- Ха-ха, ну слава тебе Господи, и Эстонию наконец-то пробрало, - немедленно отреагировал Россия.
Распознав в этом ехидный намёк на мифическую эстонскую медлительность, ставшую основой для множества анекдотов, Эдуард принялся подыскивать слова пообиднее уже в адрес русского раздолбайства, но ничего на ум не приходило. Тем более он вспомнил, по какой причине его вообще так разбирает, и охота палить в адрес Брагинского новым оскорблениями пропала.

Германия, явно решивший защищать Россию абсолютно во всех конфликтах – будто бы нуждался Брагинский в его защите! – твёрдо начал:
- Не знаю, что ты вбил себе в голову, Эстония… - но Фон Бок неожиданно базарным тоном его перебил:
- Не знаешь – тогда молчи! – взгляд прибалта стал вдруг удивительно жёстким, даже злым, но за этой злостью угадывалась нешуточная обида. – Вроде бы привычка лезть, куда не спрашивают, - это привилегия только Америки?
Германия, надо отдать ему должное, на откровенно хамскую провокацию не поддался, хотя с ним давно – можно сказать, никогда так не разговаривали.
- Твоё поведение, конечно, можно было бы объяснить болезнью, но даже болезнь – не повод для хамства, - заявил он всё так же твёрдо и прохладно. – Твоя личная неприязнь – не повод не ценить добровольную помощь.
- Моими эмоциями никому распоряжаться не дозволено, и помощи я не просил, - боевого запала эстонцу хватило ненадолго, теперь его вдруг накрыла усталость, даже апатия, только слегка разбавленная обидой и раздражением. Он резко поднялся, отчего перед глазами на мгновение полыхнуло синим, и направился прочь из кухни, намереваясь запереться в своей комнате и сидеть там, пока не сойдут синяки. Находиться в этой пёстрой компании ему совсем не хотелось. Да и Россию видеть тоже – только душу себе травить.
- В чём дело, Эдя? – конечно же, чёртов Россия перехватил его по дороге. Крепко удерживая за плечи, заглянул в глаза, отчего у прибалта живо подкосились ноги. – Что за номера опять? Ну ненавидишь ты меня, это давно не новость, а остальные-то при чём?
У Эстонии всё плыло перед глазами – он буквально чувствовал, как кровь прилила к голове – подскочило давление. В ушах словно зашумели самолётные турбины, виски сжало чем-то горячим, в горле пересохло, сердце забилось, как колокол при пожаре. Повторялось его вчерашнее состояние, разве что температуры не было, но не всё же сразу.
- Как же вы все мне надоели! Мне плохо, я хочу к себе… - выдавил он сквозь стиснутые зубы.
- Ну пошли, - хмыкнул Брагинский, поддерживая его под руки.
- Сам дойду! – хорохорился горе-оппонент.
- Какое «сам», когда на ногах едва стоишь. Говорил же я тебе, что лежать нужно два дня минимум… - Иван послал Людвигу и следом всем остальным извиняющийся взгляд и повёл эстонца к выходу.

Уже на пороге комнаты Фон Бок почувствовал улучшение, но Брагинскому об этом знать не полагалось. Всем своим видом показывая, мол, погляди, всё из-за тебя, - Эстония разулся, долго возился с пуговицами, снял рубашку, бухнулся на кровать и укрылся с головой одеялом.
- Я зайду через час, - предупредил Россия, но ответа не получил. Задумчиво постоял на пороге, глядя на лежащего неподвижно Эдуарда, и ушёл. Поведение Эстонии его настораживало, хотя вроде бы всё как обычно, к его ненависти Иван давно привык за столько лет. Но в то же время – никогда Эдуард даже не пытался конфликтовать с другими, и уж тем более с Германией, негласным главой Евросоюза. Да ещё конфликтовать так открыто, буквально нарываясь на неприятности, - в общем, так же, как до недавнего времени с одним лишь Россией.
К тому же эта странная внезапная болезнь – Иван ещё вчера понял, что это никакой не грипп и даже не простуда, - несмотря на озноб и высокую температуру. Конечно, навалял ему Польша за дело, - так разве можно расклеился из-за одной только оплеухи, пусть и добротной оплеухи? Нет, здесь что-то другое. Можно, конечно, предположить, что Эдя банально не выдержал присутствия в этом доме – отвык за двадцать с гаком лет, а тут такой удар по иммунитету, - так почему тогда изъявил желание остаться здесь, пока синяки не пройдут? Ну спрашивается, что он тут забыл? Сам не знает, как посильнее досадить ему, России?
«Не мне он досадить хочет, а себе, - вдруг пришло Ивану в голову. – Над собой он издевается, а не надо мной».
Почему-то ему было жалко Эстонию, - слишком потерянным и разбитым тот выглядел. Но с причинами ещё предстояло разобраться.

Едва за Иваном закрылась дверь, Эдуард резко сел на постели, тряся кулаком куда-то в потолок, беззвучно ругая не то Россию, не то бога, не то сразу весь мир. Потом так же резко успокоился, - наверное, просто все силы снова куда-то делись.
Эстония улёгся, кутаясь в одеяло и бессмысленно тараща глаза в стену. В этой комнате почти ничего не изменилось, разве что стены были оклеены другими обоями да светильники заменили на современные. А мебель всё та же – основательная, тяжёлая, в завитушках, отполированная до блеска, и те же самые плотные тёмно-синие шторы на окнах. Сколько раз в прошлом, просыпаясь по утрам, Эстония первым делом натыкался взглядом именно на эти шторы. Раньше, помнится, Эдуард их не любил, - слишком мрачными они ему казались. Но их подарил Россия на какой-то праздник, и Эстонии казалось, если подарок не будет использоваться по назначению, Брагинского это может рассердить. Так что портьеры обосновались на окнах надолго. До самого его ухода. И вот, оказывается, Россия сохранил их, не уничтожил, даже когда Эстония ушёл отсюда… Интересно, а вещи других он тоже хранит?
Эдуард пытался одёрнуть себя – о чём он думает? О дурацких занавесках? Злился на себя за глупую тоску, которая ему, ненавистнику советского прошлого, совершенно не к лицу, но в глаза всё лез и лез глубокий синий цвет плотных штор, заполнял собой всё пространство, и взять себя в руки не получалось…

Россия спустился вниз и пару минут просто стоял в прихожей, собираясь с мыслями. Завтра понедельник, всю эту неделю после работы ему предстояло на пару с Пруссией заниматься сбором фруктов и заранее готовить деревья к зиме, а ведь нужно было ещё выделить время для свиданий с Германией… Брагинский невольно покраснел, вспоминая, как они с немцем полночи отдавались друг другу. Всё было настолько хорошо, что, честно говоря, ему с трудом верилось в происходящее.
Правда, был один неловкий момент: когда Германия, оказавшись сверху, пытался прижать его руки к матрасу. Хотя в этом жесте не было никакой агрессии, Россия чисто рефлекторно напрягся, - пришли непрошенные ассоциации – когда-то давно Орда точно так же удерживал его руки, пресекая сопротивление… Но Людвиг вовремя заметил, как изменилось лицо Вани, и исправил оплошность. Впрочем, осадок от этого случая быстро растворился в глубоких поцелуях и жарких ласках. А утром они проснулись со следами от укусов и засосов чуть ли не по всему телу, и хоть один ночной эпизод, но повторился бы, не зазвони мобильник сначала у него, а затем у Людвига, - начальство обрисовывало планы на предстоящую рабочую неделю.

Снова всплыл в памяти их ночной разговор. Конечно, думал Ваня, это закономерно: стоило начаться близким отношениям, как пошли ярко проявляться различия в характере, образе жизни, привычках, мышлении. Притирка в любом случае неизбежна, и глупо было бы надеяться избежать каких-либо сложностей, - идеальных отношений в принципе не существует.
И без того было всегда известно, что русский и немец во многом диаметрально противоположны, и никакого секрета для них это не составляло, - и тем не менее дружбе и сотрудничеству это нисколько не мешало. Но вот отношения перешли в другую стадию – и теперь те самые различия стали восприниматься совершенно по-другому.
Сейчас ещё более стало заметно то, что раньше не так бросалось в глаза. Брагинский привык в первую очередь оценивать происходящее в эмоциональном ключе, - грубо говоря «хорошо-плохо», - а потом уж «включался» рациональный подход. Тогда как Людвиг как раз рационален по самое некуда, эмоциональная оценка событий у него в лучшем случае на втором месте. К тому же его очень редко «накрывало» так, как Россию, - обычно немец успевал разложить всё по полочкам и оценить уже более трезво. А Ивану было чуждо балансирование на оттенках ощущений, - уж чувствовать, так от души, много и сразу… Сам же Людвиг на это их различие прямо указал. И что? Не повод же это отказываться от отношений! Конечно не повод. Однако такая разница в восприятии может существенно всё подпортить. Разумеется, если оба упрутся и не захотят искать компромисс, - без подавления, «перетягивания одеяла» и прочая.
А вот тут начинается самое сложное. Что Россия, что Германия, - упёртые, себе на уме. Оба они – влиятельные государства, амбициозны и так далее. Оба не потерпят подавления, - они ведущие по природе своей, и ведомым быть ни один из них не захочет. Единственный выход для них – это равноправие, но выстроить его – для двух прирождённых доминантов, - та ещё задачка. И Россия чувствовал, что придётся им ещё немало копий сломать на этой почве…

0


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Слеш » План Барбаросса 2.0~ Германия/Россия, PG-13, макси