Комитет гражданских безобразий

Объявление

 

Товарищи засланцы, забредуны

и мимокрокодилы!
Мы решили сделать доброе дело и сотворить архив, куда принялись таскать понравившиеся фанфики и фан-арты.
Нас уже пятеро отчаянных камикадзе, на все и сразу быстро не хватает, поэтому форум уже представляет собой
не совсем унылое говно. Но если мы совершим подвиг и доведем сие до ума (а мы доведем, и не надейтесь),
то получится конфетка.
************************
Тешим свое ЧСВ: форум КГБ занимает 66 место в категории Манга и Аниме и 2392 в общем каталоге

 

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Слеш » Через муки к жизни~Россия–главный~PG-13,миди


Через муки к жизни~Россия–главный~PG-13,миди

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Название:Через муки к жизни (Пять вех истории великой страны)
Автор: jupiteria
Бета/Гамма:
Персонажи: Россия – главный. Намеки на Россия\Золотая Орда, Россия\Польша, Россия\Франция, Россия\Германия, Россия\Америка
Тип: Слэш
Жанр: Психология, Философия      
Аннотация: Это пять зарисовок о поворотных моментах в истории нашей страны.
Эти пять вех известны всему миру, вписаны во всемирную книгу истории заглавными буквами.
Эти пять вех – пример мужества России и ее народа.
Эти пять вех – доказательство того, что мы жили, живем и будем жить на этой земле.
Эти пять вех – наша история, мы сами.
Предупреждения:Смерть персонажа, OOC, Нецензурная лексика, ОМП
Отказ от прав: отказ

Обсуждение

0

2

Пролог.
Он ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.
И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья, —
И каждый звук его речей
Плодит ему врагов суровых,
И умных и пустых людей,
Равно клеймить его готовых.
Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он — ненавидя!

***

Говорят, что привыкнуть можно ко всему. Россия с этим утверждением стал соглашаться только недавно, на рассвете нового двадцать первого века, когда он понял, что с течением времени мало что меняется, даже несмотря на то, что меняется многое. Ведь как оно бывает в этой жизни? Не столько меняется отношение к тебе, сколько ты сам меняешься.

Так Иван проходил свой путь, так складывалась его история. Так он шел вперед, изредка заглядывая в прошлое, чтобы почерпнуть в нем силы. Шел и никогда не оглядывался по сторонам, на шедших рядом, позади или впереди него. За эти годы он понял, что состоит в ответе только перед самим собой и перед своим народом, но не перед другими. Однако к этому знанию Иван пришел не сразу, пришел через невзгоды и испытания, через боль и ужас. А раньше он думал, что привыкнуть действительно можно ко всему.

Ко всему, кроме ненависти.

Почему? Да потому, что сколько Иван себя помнил, его окружали страх и непонимание. И сколько бы он ни пытался, ничего не менялось. Он видел в глазах окружающих лишь презрение и ненависть, холодность и отстраненность и долго не понимал, почему. А ответ был дан ему еще в самом начале тем, от которого он до определенного момента в своей истории не слышал ни одного доброго слова.

О да, Иван отчетливо помнил, с чего все началось.

Россия прикрыл глаза и тяжело вздохнул, погружаясь в пучину воспоминаний, несясь вперед по волнам своей памяти. Вперед, в прошлое. В глубину веков, в древность времен, когда он только начинал свой путь как самостоятельное государство.

Та самая веха.

Главная веха.

*** - Н. А. Некрасов, «Блажен незлобливый поэт...»

0

3

Веха первая.
11 октября 1480 года

О храбрые, мужественные сыновья русские! Постарайтесь защитить свое отечество, Русскую землю, от поганых, не жалейте своих жизней, пусть никогда не увидят глаза ваши разорения святых церквей и домов ваших, и погибели детей ваших, и поругания жен и дочерей ваших! (Повесть о стоянии на реке Угре – Софийская вторая летопись)

То были древние времена, покрытые тайной, мраком, кровью и жестокостью. Да, он отлично помнил, как стоял тогда посреди расцветающего первым цветом поля, держа в руке тяжелый, грубо кованный меч, на конце которого запеклась кровь его врага. В тот момент у него в голове пронеслась мысль о том, что меч все же заржавеет от запекшейся крови, и что очистить его он уже не успеет. Он стоял, совсем юный, в тяжелой кольчуге, тянувшей его к земле, в высоких сапогах, в которых было слишком жарко, а голову с копной пепельных волос лишь недавно перестал сжимать неудобный железный шлем, который он сбросил, когда наносил свой последний, решающий удар в место, что чуть ниже сердца.

А прямо перед Иваном, в траве насыщенного ярко-зеленого цвета и белых одуванчиках лежал Орда. Тот, с кем он боролся чуть ли не все то время, что он себя помнил, тот, кого он, как все считают (да и как пытался считать он сам), ненавидел. Но Иван, сейчас упавший перед темноволосым мужчиной на колени, уже ни в чем не был уверен: ни в своей борьбе, ни в своей ненависти.

Орда был высоким, мощным, статным. Он производил впечатление, и все в нем буквально кричало о его силе. Ваня, будучи тогда центром земель русских, был еще совсем юн. На вид ему нельзя было дать больше четырнадцати-пятнадцати лет. Стан его был тонок и нелеп в этом тяжелом обмундировании, что он на себя одел. Иван поежился от очередного порыва совсем не весеннего ветра, он будто пробирал до костей, заставляя маленького Россию сжиматься и дрогнуть от холода. А прямо над юношей в воздухе витала и сама причина этого неожиданного холода – Генерал Мороз, его верный союзник и помощник с недавнего времени.

Россия, воткнув меч во вмиг промерзшую землю, пододвинулся ближе к Орде и посмотрел на него своими большими глубокими аметистовыми глазами. Какая буря эмоций в них тогда была! О, таких эмоций на лице Ивана больше уже, наверное, никто и никогда не увидит. Все будут видеть лишь въевшуюся в его лицо маску с мертвой улыбкой на лице, которая, создавалось такое впечатление, будто примерзла к его коже. Но тогда Россия был другим. Тогда он еще чувствовал, жил, дышал. Тогда он еще не был взрослым, и именно потому в этих еще детских глазах читалась не справедливая на тот момент радость победы, а непонятные даже ему самому растерянность, боль и отчаяние. Ваня чувствовал, что вместе с Ордой, который сейчас доживал свои последние минуты, он потеряет многое. Чувствовал это Ваня тогда сердцем, отчаянно колотящимся в его груди. Сердцем, которое чувствовало все неправильно. Ведь Золотая Орда грабил, уничтожал его, и что же в ответ на это чувствует Ваня? Боль потери очень близкого человека. Как то страшно бы ни прозвучало, но он терял сейчас действительно близкого человека. И Ваня не хотел в этом признаваться, но эти чувства были сродни тем, которые он испытывал, когда потерял мать, - Киевскую Русь.

Молодой парень осторожно убрал длинную прядь иссиня-черных волос с лица своего - теперь уже - бывшего хозяина, смотря прямо в хищные, с узким разрезом, глубокие золотистые глаза. И в тот момент Ване подумалось, что у зла не может быть вот таких глаз. Ведь даже у Византии, у прекрасного, светлого Византии, не было таких красивейших глаз. Из горла мужчины вырвался протяжный хрип, и его дыхание в очередной раз сорвалось. Обычно властный ровный голос звучал непривычно мягко и смиренно.

- Не заметил я, как ты вот таким стал,- проговорил Орда, пересиливая кашель, рвущийся наружу. - Упустил, дурак старый.

Ваня продолжал неотрывно смотреть на мужчину, отчего-то чувствуя стыд. Словно и не было его побед, словно и не было радости от выигранных сражений, словно не было того горя и тех бессчетных слез, от которых он вот-вот должен был избавиться навсегда. Будто он снова вернулся туда, на три века назад, и вновь был испуганным мальчишкой, не сдерживающим криков ужаса при каждом появлении Орды.

- Возмужал ты, Ванька. Вон каким стал. Кто же мог подумать, а? – и замолчал, когда дыхания совсем не хватало. – Что же ты молчишь, поговори со мной, пока…

Ваня открыл рот и запнулся, наткнувшись на насмешливый взгляд золотистых глаз. Мужчина через силу поднял здоровую руку и зарылся пальцами в густые, сильно отросшие волосы Вани.

- Красивый ты, Ванька. Думал я, что ты моим всегда будешь. Такой ласковый, красивый и непокорный, но нет… Не сложилось. С такой красотой много тебе придется пережить, Ваня. Нападать будут, пытаться забрать себе. А меня рядом не будет уже. Справишься? – губы искривились в улыбке.

Ваня только кивнул, не в силах вымолвить ни слова и пытался себя сдержать из всех сил, чтобы не заплакать. Но Орда заметил.

- Ты чего,реветь надумал? Ты кончай это, Ваня. Ты же сильный… - мужчина замолчал, услышав характерные всхлипывания. - Ну чего ты ревешь, рева-корова?.. Вот, чувствую, что все. Скоро уже… Ты береги себя, главное. Если уж меня скинул, то другим вообще не позволяй, понял? Не прощу тебе, с того света достану, - и рассмеялся надрывным хриплым смехом, чувствуя, как изо рта начала идти кровь, тонкой алой нитью стекая по подбородку. Ваня тоже это заметил и обеспокоено заметался на месте, наклоняясь поближе к своему мучителю, пытаясь сделать…Сделать что? Он должен был сейчас сидеть и с безразличием наблюдать за смертью этого варвара. Ване захотелось разреветься еще пуще. Только уже оттого что все у него вечно не так. Не так, как у всех.

- Глупый ты. Я ж тебе столько горя учинил, а ты, того и гляди, меня спасать кинешься. Но нет, Ваня, поздно уж. Кончено, – тяжелая грубая рука с обветренными пальцами прошлась по лицу Ивана и замерла на щеке, утирая влажную дорожку слез. - Красивый ты, Ванька, сам знаешь. Ненавидеть тебя за такую красоту будут. Но ты не раскисай, ладно? Не для того ты меня убивал, чтобы нюни тут разводить, – Орда неожиданно отвернулся и произнес куда-то вдаль совсем не своим голосом, не в силах смотреть в эти невозможно большие, непозволительно детские глаза.

- Нравишься ты мне, Ванька. Скучать по тебе буду, - и спустя мгновение золотистые глаза, в которых пляшут искорки смеха, снова смотрят на молодого парня. – Ну а ты?

Ваня шмыгнул носом и изо всех сил замотал головой из стороны в сторону, чем вызвал очередной приступ хриплого смеха у взрослого мужчины.

- И правильно, не скучай по мне, не надо. По такому не скучают нормальные люди, Вань. Но ты же…ты же у меня ненормальный на всю свою голову, - рука мужчины, лежащая на щеке у Ивана, безвольно опустилась, но юноша тут же быстро ее перехватил и взял в свои ладони, крепко сжимая. До белых костяшек пальцев и сведенных зубов. Иван слегка ослабил захват лишь когда увидел, что Орда поморщился от боли.

- Прости, - тихое, почти неслышное в завывающем ветре.

- Мальчишка, еще и прощения просишь, - Орда чувствовал, как холод медленно охватывает все его тело, и лишь рука, которую юное государство сжимал в своих двух ладонях, была теплой.

Времени совсем не оставалось.

- И ты меня, Вань, прости, если можешь. Это же я…Из-за меня все от тебя отвернутся, ты только главное не отворачивайся, хорошо? От людей не отворачивайся. Ты особенный, знай это. И борись за себя, за свою непохожесть, за себя борись. Изо всех сил, Ваня, а когда совсем невмоготу будет, меня вспоминай. Сжимай зубы от злости на меня и круши врага. Так ты больше не будешь ненавидеть, обещаю, - снова едва заметная улыбка.

Тут Ваня поддался какому-то странному порыву и положил руку мужчины себе на сердце, смотря на него умоляющим взглядом, прекрасно понимая, что не сможет вслух сказать то, что чувствует. Орда рассмеялся и все же произнес:

- Да, Ваня, знаю. И любить ты так тоже больше не будешь, а все из-за меня, убил я это в тебе, верно, мальчик?

Вдруг по телу Орды прошлась страшная судорога и глаза мужчины закатились, закрываясь. Ваня в панике наклонился к широкой груди мужчины, сердце у того почти не билось. Слезы текли уже ручьями из больших детских глаз, но Ваня уже не обращал внимание. Он глубокими вдохами глотал свежий воздух свободы и одновременно пытался избавиться от обруча боли, стянувшего ему грудь.

И тут - словно прорыв плотины. Все те слова и мысли, о которых он молчал, наконец-то вырвались наружу бессвязным потоком.

- Подожди! Подожди же, ты! Слышишь? Слышишь меня? – он прислушался к дыханию взрослого мужчины. - Я... я не в обиде, и прощаю тебя, и мне жаль. Господи - господи, прости меня, но мне так жаль! Я…простите все, мама, сестры, простите меня! - Ваня зажмурил глаза и, наклонившись к лицу мужчины, осторожно прикоснулся к его губам мимолетным движением. - Люблю тебя. Хорошо? Слышишь? Ненавижу, да. Ненавижу, это тоже правда. И мне страшно. И я рад, и... Простите, родные, Боже мой, что же я... Отчего же я такой?..

Мужчина через полузакрытые веки наблюдал за страданиями юноши и корил себя за то, что уже ничем не сможет помочь. И вместе с тем радовался, что больше не сможет сделать ему больно.

- И я тебя, Ванечка. Люблю и нена... Ванечка. Хороший мой, вот и все. Поцелуй меня еще раз. Еще раз! Так приятно, Ванечка.

Орда никогда не называл его Ванечкой. Возможно, именно поэтому молодой паренек выполнил его просьбу. А возможно, и потому, что не мог отказать умирающему. А возможно, и сам так чувствовал. Все было сложно, и самым простым тогда было слушать голос мужчины и выполнять его просьбу.

Губы Ивана изо всех сил прижались ко рту мужчины, руки в отчаянном неловком движении обвили его плечи. Он продолжал вжиматься губами в холодные тонкие губы Орды, когда понял, что все. Смуглое лицо как-то враз посерело, приобретая странный землистый оттенок, хищные острые черты лица смягчились, а красивые глаза смотрели куда-то ввысь, прямо в самое небо, и в них уже не было задорных искорок, так хорошо знакомых Ивану.

Ваня себя ненавидел в этот момент. За то, что сейчас творилось в его душе, за эти ненужные слезы, за эти крики боли, в которых то и дело проскальзывали «люблю» и «ненавижу», за то смятение и непонимание. И за боль. Не от раны в предплечье, а за ту, что поселилась на самом донышке его сердца, которая, как ему казалось в тот момент, уже никогда его не покинет.

Прошла почти тысяча лет, а боль все еще не утихла. И смятение никуда не ушло. И часто в ночных кошмарах и сладких снах Иван, уже взрослый мужчина, продолжал выкрикивать эти пресловутые «люблю» и «ненавижу».

0

4

Веха вторая.
Начало 1611 года.

Многим странам интересно, в какой именно момент Иван сошел с ума. Вообще сам Россия находил это возмутительно неправильным – сумасшедшим он себя не считал. Он просто был другим, отличался ото всех – да, с этим Ваня соглашался. Но были в его истории такие моменты, когда ему думалось, что разум его действительно покидает, оставляя место каким-то непонятным внутренним инстинктам, животным действиям и поступкам. Но опять - таки с кем такого не случалось? Что, с Англией не случалось во время войны с Францией за колонии? Или, скажем, со Швецией в пору Северной войны? Да с той же Германией, когда тот был Третьим Рейхом?

Вот именно. Но Иван не помнил, чтобы еще когда-либо в его истории ему было настолько плохо, настолько не по себе, настолько жутко и страшно, как то было в Смутное время. Тогда ему казалось, что в голове не оставалось ничего, кроме криков и брани. А вокруг не окружало ничего, кроме полного хаоса и темноты. Настоящее мракобесие, когда тьма от пожарного дыма застилала небеса, когда повсюду были тела русских людей, смердящие, источающие зловонный трупный запах, когда на его земле веселились поляки, шведы и прочие интервенты, но только не его многострадальный народ. И если вспомнить, то Россия никогда больше не ощущал себя таким слабым и беспомощным.

Ивану казалось, что его раздирает изнутри. Сначала смерть Грозного, потом его наследника, затем эти Лжедмитрии, многочисленные восстания, жуткий голод, интервенции и смерть во главе всего этого ужаса.

Смерть разная: быстрая и мучительно-медленная, легкая и невыносимо тяжелая; смерть младенцев от чумы и взрослых от ранений; смерть своих и чужих. Смерть, смерть, смерть...Бесконечный ее круговорот, затягивающий с головой, отдающийся болью и судорогами в его исхудавшем теле. Ее вечный опасный танец на самом кончике ножа, на острие кинжала, на ребре сабли и наконечнике стрелы...Смерть, всепоглощающая, постоянная, изматывающая, словно беспрестанный бег по кругу. И не остановишь ничем, не прекратишь ее никак, не разрубишь этот порочный круг. Только понимаешь ее ужас, сравниваешь ее с чем-то, сжимаешь голову руками и пытаешься отгородиться от всего и вся. Но не получается. Никогда не получается. За смехом скрыться - не получается. За слезами - не выходит. За душераздирающими криками - снова нет выхода. И так вечно, без конца, снова и снова. Снова и снова. И вот уже близко безумие, яркое и острое. Ослепляюще-отрезвляющее, какое оно обычно бывает.

С 1605 года Иван толком не мог встать с постели, загибаясь от боли в своей душной тесной комнатке с затхлым, застоявшимся воздухом и одним узким окном под самым потолком.

Он думал, что скоро, совсем скоро, все может закончиться.

И он не хотел думать о том, как все могло кончиться.

Хотелось лишь одного: чтобы это все прекратилось.

Чтобы прекратилась адская боль по всему телу, нескончаемые голоса и крики в голове.

Чтобы он больше не сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, весь болезненно бледный и худой, с выпирающими костями и ходившими желваками.

Чтобы пальцы на его ногах, покрытых кровоподтеками и синяками, не поджимались и не сгибались каждый раз в предчувствии нового приступа боли.

Чтобы больше не болело вечно саднящее горло, из которого то и дело вырывались дикие жуткие стоны, даже отдаленно не напоминающие человеческие.

Чтобы больше не появлялись опоясывающие его глаза мелкие-мелкие морщины от постоянного зажмуривания, за прикрытыми веками он надеялся не увидеть ослепляюще-яркий свет белой боли.

Чтобы больше не сгибалось и не скрючивалось его исстрадавшееся тело от постоянно ходящих под кожей мышц из-за его нервных припадков.

Хотелось бы, чтоб все это, все-все кончилось. Но оно не желало прекращаться.

За окном комнатушки едкий дым застилал все вокруг, горели строения напротив, горели люди прямо перед крыльцом его дома, все вокруг горело адским пламенем. И вместе со всем этим горел и Иван, чувствуя приближение чужеземцев, захватчиков. Кажется, Феликс все же ввел войска, и Бервальд уже был на подходе. Набежали, стервятники.

Ваня отлично помнит тот момент, момент его бесславной слабости и поражения.

Вот дверь распахивается настежь, и с торжествующей улыбкой в комнату входит Феликс. И как он только его нашел в этом богом забытом месте? Под "богом забытым местом" Иван точно не знал, что он имел в виду: эту чертову комнату или летящую в тартарары страну в целом.

- Ва-а-нечка, - противно-приторным голосом протянул Феликс, брезгливо оглядываясь по сторонам, - ну как ты, родной?

Феликс сразу отметил плачевное состояние жилища Ивана, его самого, одетого в рваные лохмотья и босого, сжимающего своими руками, которые напоминали кости, обтянутые кожей, голову.

Не дождавшись от русского никакого ответа, Лукашевич продолжил злорадствовать и сочиться ядом. А что? Имел полное право.

- Как ощущения, Ванечка? Скоро ты будешь моим, скажи спасибо своим славным боярам. А мой Владислав-то как радуется! Как ребенок, ей-богу!

Ваня поморщился. Феликс раздражал его всем своим видом: костюм, сшитый по последней моде, сабля на поясе, начищенные туфли, волосы, забранные в хвост…бесило все в его облике. Особенно раздражал этот противный писк, который по совместительству был еще и голосом Феликса. И заставляла кровь бурлить в венах эта наглая рожа, которая сейчас улыбалась поверженному Ивану во все тридцать два, излучая вокруг себя ничем не скрываемые радость, ярость и смелость.

Ну ничего, еще немного осталось.

- А ты будто и не рад, Ванечка? – притворно вздохнул Феликс, подходя к кровати. Поляк, переборов брезгливость, дотронулся до спутанных волос русского, с удивлением замечая, что те были такими же мягкими и шелковистыми, как и всегда. Да и сам Ваня не походил на человека, находящегося при смерти. Конечно, выглядел он крайне нездоровым, но никак уж не умирающим. Поляк нахмурился. Феликс точно помнил, что в самом начале нового века русскому было гораздо хуже. И осознав это, Лукашевич недовольно свел тонкие светлые брови к переносице. Напрашивался вопрос: с чего бы Ивану должно быть лучше? Сделав в уме заметку о том, чтобы обязательно выяснить ситуацию у себя в лагере, Феликс уже хотел присесть рядом с этим невозможным русским, как вдруг в этот момент Иван убрал руки с лица.

Феликс невольно отпрянул, и, не удержав равновесие, свалился на грязный пол, нелепо всплеснув в воздухе руками, пытаясь еще удержать равновесие.

На него смотрели глаза сумасшедшего. Глаза глубокого фиалкового цвета смотрели с прищуром, где-то на дне плескалось отчаянье и гнев вперемешку с яростью. А на самой поверхности была радость. И все это вместе производило поистине жуткое впечатление.

Феликс принял более удобную позу и сжал рукоять сабли. Ему не нравилось выражение лица Ивана. Категорически не нравилось. Русский же, пересиливая сам себя, встал на ноги и шатающейся походкой направился к поляку. Феликс от неожиданности стал отступать назад, что выглядело крайне глупо, учитывая то, что в выигрышном положении находился именно он. Но Лукашевич ничего не мог с собой поделать. Эти жуткие глаза словно растворялись по всей комнате, окружая Ивана зловещей аурой. Феликс встряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Ну какая аура, да к тому же зловещая, у побежденного по всем статьям Ивана? Бред. Да, бред-то бредом, но отступать Феликс продолжил.

- Заплатишь, полячишка, сполна заплатишь. И Владислав твой тоже. И Бервальд. И все вы, – голос Брагинского сочился ядом ярости и бессилия, что заставило Феликса почувствовать проносившийся по его венам адреналин. Вот же Ванька! Неужто еще и силы остались? Силен, гад. Но с ним уже все кончено, к сожалению. А такой он… Феликс явно отвлекся, глядя в невозможные глаза русского, а тот все продолжал ему что-то говорить. И судя по выражению его лица, говорил он что-то важное. Для него самого. А может и для поляка. Именно последнее заставило Лукашевича вновь начать вслушиваться в произносимые Иваном фразы.

- Вы даже не понимаете, дураки, во что ввязались. Заплатите и заплачете, поверьте, - последнюю фразу Ваня уже говорил прямо в лицо Феликса, обдавая его своим горячим дыханием. Неспокойный взгляд метался по лицу стоящего перед ним поляка и пытался найти там причину своего поражения. Но на него смотрели все те же немного глупые зеленые глаза, будто не верящие своему счастью в виде приобретенных столь неожиданно новых земель и не понимая, как это все им досталось. А тонкие губы продолжали кривиться в самодовольной издевательской ухмылке, которая так не подходила к его этим глупым глазам.

И Ваня в очередной раз проклял все на свете. Нет, и вот этому отдавать? Тому, кто устраивал разгульные празднования и гулянья на еще не завоеванной земле, тому, кто наряжал его подданных в непонятные одежды, тому, кто приволок этого капризного ребенка Владислава с поистине недетскими амбициями, тому... Чушь какая-то.

Словно в подтверждение своим мыслям Иван быстро замотал головой, пытаясь встряхнуться.

«Ты береги себя, главное. Если уж меня скинул, то другим вообще не позволяй, понял? Не прощу тебе, с того света достану».

Чувство - словно молнией прошило. Заряд энергии от самой макушки до кончиков онемевших пальцев. Белый свет перед глазами стал спокойней на несколько тонов, и на мир уже можно было смотреть без ставшей уже привычной рези. Кровь, казалось, понеслась по его венам с удвоенной скоростью, и на щеках выступил лихорадочный румянец. Все внутренности наполнились пульсирующей, скачущей невесомой субстанцией, оживляя руки и ноги, давая Ивану почувствовать жизнь в само себе.

Что-то переломилось.

Изменилось.

Он воскресает. Медленно, шаг за шагом.

Чувствует бурление, жажду, голод...Чувствует жизнь.

Русский неожиданно расхохотался прямо в лицо поляку, чем вызвал у того непроизвольный вскрик. А сам Иван едва сдерживался, чтобы не сползти на пол от смеха. Он держался за живот и продолжал хохотать, как безумный, не обращая внимания на то, что по щекам уже начали катиться крупные слезы. То ли от смеха, то ли от…

- И ведь достанет же, черт старый! – сквозь хохот говорил Иван. – Достанет же! Ха-ха-ха, нет уж, чем с тобой встречаться!.. Не дождешься. Прав ты. Если уж тебя…Ха-ха-ха.

Феликс пораженно замер на месте, боясь пошевелиться. Ему казалось, что ад разверзся, и вот пред ним стоит Сатана собственной персоной и хохочет страшным надрывным смехом.

Судорожно нащупав рукой дверной крючок, Феликс, панически оглядываясь по сторонам, выпал наружу, резким движением закрывая за собой дверь, отгораживаясь от этого русского психопата, мысленно успокаивая себя тем, что это Иван от бессилия, от слабости вот так с ума сходит.

И тут он вспомнил, что сравнил смех Ивана со смехом Сатаны.

И понял, что это неправильно.

Сатана не слабый. А Иван слабый.

Феликс, тяжело дыша, привалился спиной к мощной дубовой двери, по обратную сторону которой продолжал слышаться этот страшный смех.

В комнате резко похолодало, и, наблюдая за тем, как все вокруг покрывается тонкой коркой льда, Иван позволил себе облегченный вздох.

Холод был свежим воздухом. Холод был знаком перемен.

И по губам Ивана растянулась совершенно жуткая усмешка, сопровождаемая легким звенящим смехом, который Феликс, бежавший как можно быстрее от этого странного места, уже, к счастью своему, не слышал. А может, и к несчастью. Но это уже как посмотреть.

Осталось совсем недолго. Совсем чуть-чуть.

26 октября 1612 года.

Нижний Новгород. Собралось вече.
Решался вслух один вопрос.
Спасать Россию. Длинны речи
Не поощрялись. Так был он остр.

Решили все - идти походом
К престолу русскому, в Москву.
Пока освободить одну,
Спасти её от польских панов,
Они с боярами в Кремле
Трон царский захватили
И данью обложили
России города и веси все.


Иван был во втором ополчении. Был в Нижнем Новгороде, чтобы помочь Кузьме Минину, помог найти ему решительного Дмитрия Пожарского для командования вооруженными отрядами ополченцев. Помог найти людей. Самых простых людей. А значит, людей сильных.

Здесь их казаки поджидали.
Командовал князь Трубецкой,
А ополчением - Пожарский,
Кузьма с ним Минин, городской.


В июле 1612 года они подошли к Москве. Феликс, не ожидавший такого развития событий, встретил их безоружным, слабым и в не совсем трезвом состоянии. Впопыхах Лукашевич приказал гетману Ходкевичу «ну делать уже хоть что-нибудь», чтобы спасти свое шаткое положение.

Кремль осажден. К нему на помощь
Спешит Ходкевич, гетман. С ним обоз
И войско польской шляхты, рядом...


Вскоре после этого поляк бежал вместе с остатками своих войск в Китай-город в надежде укрыться и переждать там какое-то время, копя ненависть (которая, к слову, и так уже била через край), дабы расправиться с чертовым родственничком, вечно крушащим его замечательные планы. Весть о разгроме войск Ходкевича пришла ему уже туда, когда он откупоривал очередную непочатую бутылку своего крепкого национального напитка, в попытке забыться и не думать о том, что сейчас он, возможно, проигрывает свою главную возможность царствовать в этих землях.

22-е октября. Пал Китай-город.
27-е октября. Взят Кремль.
Москва, столица, город
От польских панов вновь свободна
И русская земля от оккупации врага
Тоже свободна.

Народ простой, в который раз,
Россию от позора спас.

Не поклонился он врагу,
Не падал ниц, но храбро дрался
За Родину, за Веру, за семью свою.***


Иван стоял близ Кремля и наблюдал за тем, как ополченцы прогоняют поляков прочь из Москвы, прочь из страны. Он снова твердо стоял на ногах и дышал легко и свободно. Ване становилось грустно от понимания того, что еще ничего не кончено. И если он хочет жить, жить не скованным ничьими оковами, то ему придется бороться. За земли, за веру, за себя. А ему помогут те, ради кого вся эта борьба и идет – его люди, русский народ, который уже в то время начинал вписывать золотыми буквами в книгу подвигов свое великое имя.

Вскоре все поляки были выгнаны из Москвы. А твердая рука Ивана взмыла вверх, сжимая палаш, возвещая о победе. По бокам от него стояли Минин и Пожарский. И видя их радостные улыбки и смешинки в добрых глазах, Ваня понимал, за что борется. Понимал, почему никогда не будет сдаваться.

А что же тем временем Польша? Феликс был хотя и не из самых храбрых, но одним из самых упертых в мире стран, - это точно. И попыток захватить Москву он по-прежнему не оставлял, даже сидя уже у себя в Варшаве, около злого и раздраженного царевича Владислава. В отчаянии угодить своему царевичу, Феликс решился на совсем уж необдуманный поступок, продиктованный полным бессилием поляка на тот момент: убить претендента на российский престол Михаила Романова. В голове его зрел план: пока Россия еще не окреп после ужаса смуты, у него еще был шанс вернуть все на свои места. Нужно только убрать того, кто всему этому мешает. И он своим приказом с легкой руки отправил вооруженный отряд в Москву с наказом убить «несносного кацапа».

О том, как ему это тотально не удалось, рассказывает подвиг обычного крестьянина Ивана Сусанина, который завел польские отряды в болота, где они и нашли свою погибель, так и не добравшись до будущего царевича, основоположника великой династии, правящей Россией более трехсот лет.

*** - Борис Кочетков. К 400- летию Смуты

0

5

Веха третья.
26 февраля 1812 года

О новый Вавилон, Париж!
О град мятежничьих жилищ,
Где бога нет, окроме злата,
Соблазнов и разврата;
Где самолюбью на алтарь
Все, все приносят в дар!
Быв чуждых царств не сыт, ты шел с Наполеоном,
Неизмеримым небосклоном
России повратить,
Полсвета огорстить.*

Версаль всегда был для Франции чем-то особенным. Известнейшая резиденция королевских особ, место, где вершились как судьбы человеческие, так и судьба всей страны в целом. И вот в одном из роскошнейших залов этой жемчужины Франции, отделанном недюжинным количеством червонного золота, которое отражали многочисленные зеркала в блеске сотен свечей, в ярости сейчас метался Франциск Бонфуа, активно жестикулируя при каждой сказанной фразе:

- Нет! Кем он себя возомнил?! Этот неотесанный грязный русский! Я ему отдал Финляндию! Я обязался не нападать! А он? Англия больше не блокируется им! Еще и отказывает моему господину в браке сначала с его прелестной Катенькой, а затем и его «милой сердцу» Анечкой?** Да как он, черт дери, смеет мне перечить?! – в сердцах Франциск скинул все бумаги с большого дубового стола, покрытого зеленым сукном.

Австрия с Пруссией, сидящие на обитом шелком диване около стола переговоров, красноречиво переглянулись. Они уже около часа выслушивали стенания Франциска о «подлом русском», о его сорванных планах относительно Англии и вообще о несправедливости устройства этого бренного мира. И это сейчас говорил человек, который уже поставил полмира на колени. Смешно, право слово.

- Я спрашиваю, кто он такой, чтобы мне перечить?! – вскричал Франциск, резко разворачиваясь на каблуках и обращая к двум мужчинам свой гневный взгляд.

Австрия, будучи Австрией, лишь безразлично пожал плечами и поправил элегантным, явно отрепетированным не один раз движением очки, которые съехали на кончик носа. Это простой жест, на который француз обычно вообще не обращал внимания, в тот момент просто вывел его из себя.

- Родерих! Будь так сказочно любезен, прекрати строить из себя идиота, которому ни до чего нет дела! Я должен усмирить Россию, слышишь? Должен поставить его на место. Невозможный… – на лице у Бонфуа промелькнуло какое-то странное выражение, которому Родерих не придал значения. Затем Франциск в два шага оказался около дивана и схватил австрийца за грудки, заставляя бедного Австрию подняться на ноги.

Франциск был страшен в гневе. Особенно для того, кто ни разу не видел его в подобном состоянии. Однако Эдельштайн был человеком привычным. И потому на такой резкий выпад Франции он только устало прикрыл глаза и осторожно разжал цепкие пальцы высокого светловолосого мужчины на своем шелковом платке.

- Господи, Бонфуа, успокойся же. Гилберт, ну хоть ты скажи ему! - косой взгляд в сторону развалившегося на диване прусса.

Альбинос, спокойно потягивающий вино из граненного хрустального бокала, только сверкнул на Франциска белозубой улыбкой. Франциск приподнял одну бровь, поворачиваясь к нему всем корпусом, от чего прусс от неожиданности икнул, проливая вино себе на камзол – в такой ситуации Байльшмидту хотелось привлекать к себе как можно меньше внимания, как бы странно это ни звучало.

- Э-э-э, Франциск, Великий Я уверен в том, что у тебя все получится. Все, что бы ты ни задумал.

Австрия снял очки и осторожно потер переносицу. Что он тут делает с этими двумя дураками? Нет, ну как можно вот так относиться к вещам? Один истерит по поводу и без, другой строит из себя вечного недалекого идиота.

- Все получится? Ты сейчас серьезно? Гилберт, во имя всего святого, что за детский сад? – поморщился Эдельштайн.

Гилберт, оставаясь верным самому себе, вспыхнул в один момент, подобно спичке. Он яростно вскочил на ноги, не замечая, как бокал с вином летит на отполированный до блеска пол, и его содержимое выплескивается на паркет, и возмущенно ткнул австрийца в грудь.

- Как же ты меня раздражаешь, Эдельштайн! Вечно бубнишь что-то, как старая бабка! И как ты там меня назвал? Ребенком? Ну а ты-то у нас, конечно, самый…

- Убери свои руки, Байльшмидт! – резко прервал его Австрия, повышая голос и отступая от прусса на шаг назад.

Франциск переводил взгляд с одного своего союзника на другого и про себя думал, что связался с идиотами. Идиотами, которые не понимают всю серьезность ситуации. Они, что, не могут своими мозгами дойти до простого умозаключения: Россия опасен. С сильной армией, с огромным населением, с необъятной территорией и с полным отсутствием каких-либо военных конфликтов. Даже Турция, и тот сдался ему на милость, заключив этот чертов союзный договор. Да у русского полностью развязаны руки, а эти двое сейчас тут собачатся, как муж с неверной женушкой!

- Господа, хочу обратить ваше внимание на то, что если вы сию же минуту не соизволите замолчать, я буду вынужден констатировать тот факт, что мое настроение совсем уж стало паршивым. А я думаю, что никому не хочется, чтобы у меня было плохое настроение, верно? – голос француза стал обманчиво мягким, обволакивающим.

Прусс только тяжело сглотнул и сел обратно на диван. Эдельштайн остался стоять напротив Франции.

- Франциск, друг, по-моему, ты преувеличиваешь существующую незначительную проблему во сто крат. В самом деле, твое положение просто превосходно. А с Россией всегда проблемы, или ты забыл? – резко перевел в нужное русло тему австриец, надеясь вернуть встрече прежний деловой тон. А то все скатывалось к обычному балагану. К тому же, Франциск и так уже был на пределе. Еще немного и может сорваться, а тогда уже всем не поздоровится.

Но то ли Родерих что-то сказал не так, то ли, наоборот, сказал что-то слишком правильное и точное, что Франция весь преобразился. На секунду блондин замер, и уже в следующее мгновение его лицо осветилось неожиданной догадкой. Он задумчиво потер рукой подбородок, смотря на Гилберта долгим неотрывным взглядом. Пруссии этот взгляд совершенно не понравился.

- О нет, mon ami, не с Россией проблемы. Просто сам Россия – проблема. А что мы делаем с проблемами?

Альбинос понимал, что француз говорил с Австрией, но этот странный взгляд заставил его сжаться и выдавить через силу крайне неуверенным голосом. В этот самый момент он не был похож на самого себя.. Но что тут поделать, в эпоху Наполеоновских войн мало кто оставался верен себе. Разве что, Австрия.

- Мы...мы их решаем?..

- Ты поразительно догадлив, мой дорогой Гилберт. А знаете ли вы лучший вариант решения такой проблемы как Брагинский? – глубокие, как самое бездонное море, глаза Франции засияли триумфом и жаждой чего-то… Этот взгляд Гилберт не мог спутать ни с чем другим. Так он смотрел на тех, кто вскоре падал перед ним на колени.

У Австрии внутри все похолодело, когда он понял, куда клонит блондин. Ну нет! На это Австрия не подписывался, когда заключал с Францией союз. В конце концов, главное – уметь вовремя остановиться. А Франциска, похоже, захватил азарт нового приключения и жажда чужой крови. Крови Брагинского.

Австрия себя суеверным никогда не считал, полагая, что суеверия – это удел слабых; этакие завуалированные страхи недалеких людей. Но неожиданно ему вспомнилось, как они с Пруссией и Герцогством Варшавским сидели в гостиной за кружками пива после очередной славной победы, и поляк дурным голосом орал что-то про родственников-демонов, а еще что-то о том, как ему, Феликсу, в жизни тотально не повезло с соседями.

«Я вам отвечаю! У этого русского черта даже кровь, наверное, тотально ядовитая! Я, типа, когда его ранил, - давно дело было - так у меня тотально сабля заржавела и искривилась! Нет, представляете? Я вам говорю, демон он!.. »

Австрия встряхнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания, которые тонкими нитями окутывали его сознание сейчас, когда Франциск начал говорить о своих планах относительно России. Нет, Родерих, конечно, не верил во всю эту чушь про ядовитую кровь, про демонов – этим больше как-то Англия увлекался – но, тем не менее, какое-то жутковатое предчувствие чего-то страшного заставляло ладони мелко дрожать, а плечи вздрагивать.

- Франция… - глухим голосом начал Эдельштайн, кидая очки на диван и с силой проводя ладонями по лицу.

- Правильно, Родерих, - не глядя на него проговорил Франция. - Проблемы нужно уметь не просто решать. Их нужно уничтожать. Окончательно и бесповоротно. Так?

Пруссии оставалось лишь беспомощным взглядом смотреть на Австрию, который, наконец, потерял свою обычную маску хладнокровия и надменности. Вот только прусса сейчас это отнюдь не радовало.

~*~*~*~

Австрия, спустя полчаса, проходил по коридору с чашкой свежего чая, когда услышал характерные звуки, доносившиеся из спальни француза. Родерих лишь покачал головой из стороны в сторону, понимая, что последний рубеж в виде Пруссии на пути к России благополучно пройден Францией.

Дело приобретало опасный оборот.

~*~*~*~

Австрия стоял сейчас напротив Российской Империи и сам до конца не понимал, что он тут вообще делает. Но одно он знал совершенно точно: если он сейчас не сделает хотя бы что-то, то для него, конкретно для него, все может закончиться плачевно.

Союзники – это дело хорошее, но, как известно, преходящее. К тому же, будучи натурой гордой, Австрия не хотел превращаться в очередного вассала Франции, как то стало с Испанией, Рейном, Польшей и другими. Совсем не хотел. Но еще больше он не хотел умирать. Наверное, именно поэтому он стоял перед Иваном в переправочном пункте близ Немана. Переправочный пункт представлял собой большую матерчатую палатку, в которой уместилось поразительно большое количество мебели для подобного сооружения. Россия сидел напротив него на небольшом стуле перед большим, грубо сколоченным письменным столом, на котором были разбросаны в беспорядке многочисленные бумаги. Краем глаза он усмотрел карту российско-прусской границы. На которой они сейчас, собственно, и находились.

- Ты просил меня о встрече, Родерих. Я весь внимание. Франциск что-то просил передать? – кривая усмешка на бледном лице. И австриец только сейчас заметил глубокие тени под невообразимо красивыми лиловыми глазами, так похожими на его собственные, но все равно другими. Иван тоже устал от всего этого. Как же Родерих его понимал. Война выхолащивает, убивает и уничтожает. Если не тебя самого, то твои чувства, энергию – это точно.

Но тут до него дошел смысл сказанной Иваном фразы, и вся апатия мгновенно испарилась, уступая место злости и раздражению.

- Я не мальчик на побегушках, Брагинский, – резко одернул его Австрия, сверкая глазами из-под стекол очков.

- Но ты близок к этому, да? Именно поэтому ты здесь, а не с Франциском, – насмешливо поинтересовался Россия, склонив голову набок.

Всегда такой: прямой, резкий, бьющий по самому больному без капли сожаления. Австрия всегда думал, что такие долго не живут. По крайней мере, не живут на вершине мира – он очень хорошо помнил Испанию и не воспринимал всерьез Пруссию именно поэтому. Но Иван был таким, и вот он уже долго играет большую роль на мировой политической арене. Но он все же другой. Непонятный, не такой, но очень похожий.

«Лучше недолго гореть ярко, чем тлеть никчемно всю свою жизнь, Австрия» - Испания ему улыбался, стоя перед ним и Франциском на коленях. Тогда началось его очередное падение. Мало что оставалось в нем от бывшего Антонио, властителя громадных территорий и грозы морей и океанов.

От русского он никогда ничего подобного не слышал, да и не представлял Родерих себе подобного Ивана. Он всегда был чудаковатым, не от мира сего. Но жил тем не менее ярко. Возможно, и не горел солнцем на земле, но умел запоминаться. Умел быть диким и необузданным. К счастью для Европы, да и для остальных, не всегда.

- Думаешь, то, что я здесь сейчас нахожусь, выгодно только мне? Если бы так, ты бы меня не слушал, - парировал выпад австриец, стараясь не потерять остатки своего хваленого самообладания и выкинуть уже эти нелепые мысли из головы. Он просто давно не видел Ивана, а тот всегда умел сбивать с толку одним своим видом.

- Австрийская дипломатия во всей красе. Аплодирую. Правда, не стоя, - эти редкие издевательские хлопки заставляли кровь бурлить в венах, но Австрия держался.

- Ты знаешь сам, что он близко. Слишком близко, - у Эдельштайна не совсем получилось сказать это таким тоном, каким он думал это сказать. И губы австрийца недовольно скривились. Главное сейчас - не дать слабину.

Россия приподнял брови, глядя на Австрию снизу вверх. Затем безразлично пожал плечами и углубился в изучение каких-то документов, прекратив смотреть на своего гостя.

- Ты для этого сюда пришел? Эта новость настолько нова, что уже давно устарела, Родерих. Я не глухой. И не слепой. Я же вижу, чего он хочет, – Иван твердой рукой поставил размашистую подпись под законопроектом, который недавно составили советники Александра.

- А я не дурак, Брагинский. И я на стороне победителя. Победитель сейчас Наполеон.

Родериха просто невозможно бесило то, что Россия сидел перед ним с таким видом, будто это не его дальнейшая судьба сейчас решалась.

Брагинский на это только хмыкнул и продолжил молчать, терпеливо выжидая, когда уже Австрия дойдет до сути дела.

-…Но победитель – это дело крайне непостоянное. И своих людей отправлять на смерть ради сомнительного предприятия мне не хочется. Я знаю, что вы с Бервальдом заключили союз. Твой север в безопасности. Но целятся всегда наверняка, Брагинский, – на этой фразе Иван резко поднял голову и устремил пронзительный взгляд своих аметистовых глаз на австрийца.

Кажется, вот они и пришли к этому.

Австрия наблюдал внимательно за Франциском. Тот восхищенно смотрел на своего предводителя. Перед ним стоял невысокий, коренастый, немного неуклюже сложенный человек, но, - Mon Dieu! – кого заботит внешность? Кого заботит его внешность, когда вот он, именно он поставил на колени всю Европу? Вот уже покорены Испания, Италия, Рейнский союз и Герцогство Варшавское. А дальше… Дальше – лучше. Дальше – больше. Ему не приходилось в этом сомневаться.

- Если я возьму Киев, я схвачу Россию за ноги. Если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову. Заняв Москву, я поражу ее в сердце,*** – говорил Наполеон, смотря со снисхождением на блондина, который подобострастно ему улыбался. Бонапарт любил это. Любил такие взгляды, полные восхищения, любви и страсти. Любил потешить свое тщеславие. И все ему с радостью в этом потворствовали.

- Наверняка? Очень интересно, Эдельштайн, что Франциск подразумевает под этим наверняка? Хотя я приблизительно догадываюсь, – Иван откинулся на спинку стула, с прищуром глядя на своего визитера.

- Тогда ты должен понимать, что одного удара недостаточно. Чтобы убить, нужно не только пронзить сердце, но и отрубить ноги, а также снести с плеч голову. Так? – Австрия напряженно всматривался в лицо русского, пытаясь прочитать его чувства. Не получалось.

- Так, – утвердительный кивок. - Банально, не находишь? Всегда думал, что у Франции более богатая фантазия.

Австрия стоял, не смея сдвинуться с места. Иван не дурак. Далеко не дурак. Но что же выходит, он уже знал? Эдельштайн почувствовал себя идиотом. Кто мог ему сказать? Пруссия? Нет, он не мог. А больше никто. Только Гилберт, он сам и Франция знали о…

Рот у австрийца от неожиданности приоткрылся, а брови взмыли вверх. Франциск. Ну не мог же он быть таким идиотом, чтобы разболтать…

- Но…Эдельштайн. Я учту, - Россия смотрел на Австрию и вместе с обезоруживающей улыбкой улыбались и эти невозможные глаза.

«Я должен усмирить Россию, слышишь? Должен поставить его на место. Невозможный…»

«Я не глухой. И не слепой. Я же вижу, чего он хочет.»

Господи, Франциск, ты всех нас погубишь, чертов любвеобильный идиот!

~*~*~*~

6 часов утра 12 июня 1812 года

Россия уже около получаса молча выслушивал истерические рыдания Литвы, который рассказывал Ивану о том, как Наполеон оккупировал Вильно и сейчас находиться в Ковно, что уже было российскими территориями. А то Иван и сам не мог понять, что на его земле находятся чужаки. После очередного надрывного всхлипа Литвы, Ивану оставалось лишь только тяжело вздохнуть и погладить несчастного Ториса по спутанным волосам цвета теплого шоколада. Торис вскоре ушел – Наполеон потребовал его немедленного присутствия. И Лоринайтис, растягивая виноватую улыбку на лице, поспешил откланяться. Иван на это ничего не сказал, потому что все сам прекрасно понимал. Что Торис не виноват, что бороться долго против Великой Армии он все равно бы не смог. К тому же Феликс всегда имел на него большее влияния, чем кто бы то ни было.

Затем пришли Беларусь и Украина, и вот тут Иван начал беспокоиться о дальнейшем воплощении задуманного им плана в жизнь. Братья были в крайне плачевном состоянии, но боролись до конца. По-прежнему стояли Витебск и Киев. И видя, как его младший брат лежит на кровати, весь в перевязках, через которые постоянно проступала новая кровь, как бы часто не меняли бинты, Ваня стал понимать, что на карту поставлено нечто большее, чем его дальнейшая судьба и судьба его народа.

Николай упрямо отказывался смотреть в глаза брату, предпочитая взгляду жалости и сожаления беленый потолок обычной деревенской избы. А российская армия тем временем продолжала отступать через Витебск и Полоцк. Россия давно уже имел примерный план того, как действовать в случае наполеоновского вторжения. Сейчас же приходилось терять людей, видеть боль братьев, терпеть свою собственную ради того, чтобы все было точно выверено. До малейшей незначительной детали.

Иван неожиданно почувствовал резкую боль чуть ниже от сердца. Как часто болело то место за всю его историю, он уже отчаялся считать. Больно было каждый раз. И каждый раз по-разному. В этот раз чуть пронзительнее и острее.

Смоленск.

Пора выступать.

Украина смотрел большими синими глазами на своего младшего брата и видел знакомый огонь битвы, полыхающий в них. На простой белой рубахе Ивана чуть ниже груди расползалось кровавое пятно, и он не строил из себя героя, делая вид, что не замечает его. При каждом движении мускулы в плечевом поясе заметно напрягались, на высоком лбу выступила испарина, а губы нет-нет и скривятся при очередном приступе боли.

Сейчас боль можно было показывать. Они никогда ее друг от друга не скрывали. Скрывали только ото всех остальных.

- Я поговорю с Александром по поводу нового главнокомандующего. Барклай и Багратион что-то совсем разругались, а времени на примирения нет. Надеюсь, что встречу Франциска. Одно вам гарантирую: вы лично поучаствуете в изгнании этого заносчивого ублюдка со своих земель.

Николай упрямо молчал, продолжая сверлить напряженным взглядом потолок. Константин судорожно кивнул на слова Ивана, толком не вникнув в их смысл. Да ему это и не было нужно. Он читал в глазах Ивана все, что ему хотелось знать. Все, во что ему хотелось бы верить.

Иван четким отрывистым шагом вышел из избы, хлопнув на прощание дверью, напоследок посмотрев на Беларусь. Он ненавидел, когда его брат плакал. А Николай, хотя и сдерживался из последних сил, но не мог перебороть слезы, которые крупными каплями скатывались по его щекам. Константин прекрасно понимал чувства младшего брата.

- Коленька, он вернется. Непременно вернется. Веришь, Коленька? Мы на стороне правды. С нами Бог, - и высокий парень начал беспокойными движениями поглаживать лежащего на кровати юношу по серебристым волосам. Слезы у того не прекращались.

Со временем они втроем научились верить. Верить в Бога, в высшие силы, потому что иначе выжить казалось просто невозможным. Когда столько бед и невзгод наваливалось разом, Константин говорил, что вера – их ключ к спасению. И постепенно в душе каждого из братьев зажегся тот вечный огонь веры, подаренный им Константином. Этот едва заметный огонек сиял ярким светом на самом донышке их существа, помогая пережить боль, страх, отчаянье и унижение.

Но более всего братья верили друг в друга. И вера эта была настолько несокрушимой, что постепенно она перевоплотилась в силу, неиссякаемую, неодолимую. И сила эта, как и их общая вера, была в единстве.

- Сейчас вернется, а потом? Что будет потом, Кость? Мы все устали, не видишь? И теряем мы что-то важное, только не пойму что, Костя. И страшно мне от этого, - Николая забила крупная дрожь, и Константин, забравшись на кровать, со всей силы сжал младшего брата в своих объятиях, пытаясь заставить забыть его о неуверенности в их будущем, о страхе за их жизни. И заглушить одновременно и свою боль тоже. Он даже не замечал, что причиняет мучения Беларуси, который испустил болезненный вздох, когда брат сжал его уж слишком сильно – раны не давали о себе забыть ни на минуту. Костя вдруг почувствовал, как по его щекам непроизвольно текут слезы, оставляя за собой прозрачные серебристые дорожки. И он не понимал до конца, о чем они сейчас плакали. Но сердце говорило им, что плакать сейчас нужно, а они привыкли слушаться его.

13 сентября 1812 года, Фили

«Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?»****

В обычной избе за наспех сколоченным широким и массивным деревянным столом сидели люди, на первый взгляд, совершенно разные. Объединяло их одно – они все сейчас держали в своих руках судьбу России. Генералы, знатные дворяне и лучшие солдаты обменивались фразами, поначалу ничего не значащими. Но то только поначалу. Постепенно, когда они подходили к самой сути вопроса, реплики становились все резче и жестче, восклицания более страстными и жаркими, и лица уже потеряли свои маски спокойствия и уверенности. Ермолов и Уваров сидели плечом к плечу и тяжелыми взглядами буравили Толя и Раевского. Сейчас они никак не могли сойтись во мнении относительно того, как поступить с Москвой. Первые двое высказывались за очередное генеральное сражение.

- Как же вы, милейшие, не поймете? Это же Москва! – восклицал Ермолов, ему вторил Беннигсен, напоминающий о том, что Москва – это сердце России, древняя и священная его столица.

Толь покачал головой из стороны в сторону и, подавшись всем корпусом вперед так, что грудь его ложилась на стол, проговорил:

- Генеральное? Уважаемый, да в своем ли Вы уме? А если будет второе Бородино? Тогда нам уже не добиться победы. Наша армия ослабла и несет большие потери.

- А Великая Армия, что ли, полна сил и лучится здоровьем? Да они же замерзают уже. Им не хватает провизии. Наверняка, они уже подходят к Москве. И разграбят ее! Разграбят Москву! – вскричал обычно тихий Уваров, вскакивая со своего места и ударяя, что есть силы, кулаком, по столу.

Иван сложил руки перед лицом и переплел начавшие замерзать пальцы. Сам он имел свое мнение, но высказывать его не спешил, переводя взгляд с одной группы спорящих на другую, изредка посматривая на карту расстановки военных сил. Он сидел по правую руку от Кутузова, который был назначен новым главнокомандующим. Ивану сразу полюбился этот добродушный человек с лицом обыкновенного простого солдата, и только величавая осанка, крутой поворот головы и статность всей его полной фигуры выдавали в нём дворянина. Ивану еще и по другой причине понравился этот мужчина – его тоже считали странным. Он не походил на полководца, как того обычно изображают в романах и как таковые ведут себя в жизни. Он, в сущности своей, был простым русским человеком. Русским мужиком, любящим Россию до одурения. Простым, но с умом недюжинным и холодным, с интуицией мягкой, но расчётливой, с сердцем верующим и способным к состраданию. Он в отличие от многих собравшихся здесь, включая Барклая – де - Толли, Беннигсена и Багратиона, были лишен всей этой напыщенной театральности и патетики.

Кутузов так же, как и Иван, продолжал хранить тягостное молчание, хотя пожилой мужчина и чувствовал на себе чужие взгляды, которые уже просили его вмешаться. Ведь он полководец, его слово будет решающим. Кутузов посмотрел на задумчиво разглядывающего карту Ивана. Александр буквально на днях представил их друг другу, и Михаил Илларионович все до сих пор не мог осознать, что все, за что он борется, все, чему он служит верой и правдой всю свою жизнь, сейчас сидит рядом с ним. Иван, заметив на себе пристальный взгляд, вопросительно посмотрел на полководца. Тот отвел взгляд в сторону окна и спросил совсем тихо:

- Больно, Иван?

- Терпимо, - пожал плечами Россия, продолжая рассматривать лицо, изуродованное шрамами и глубокими морщинами. Но отчего-то все это не портило Кутузова. Ведь у него были его удивительные глаза. Точнее, один глаз. Другой был скрыт обычной черной повязкой. Иван был наслышан о том жутком случае в далеком 1788 году, когда военачальника ранили осколком гранаты. И глаз он потерял. Иван больше всего жалел об этом в тот момент. То, как смотрел на него единственный глаз, угрюмо немного, оценивающе, придавало ему сил. А как было бы, если бы у него были оба глаза? Еще больше сил было бы, точно.

- Значит, и еще потерпеть сможешь, - самому себе кивая проговорил Кутузов, с шумом поднимаясь со своего места. Иван удивленно воззрился на него, не до конца понимая, что тот задумал.

«С потерею Москвы не потеряна Россия. ..Из Москвы я намерен идти по Рязанской дороге. Знаю, что ответственность обрушится на меня; но жертвую собою для блага отечества…Приказываю отступать».*****

Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной,
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.******


14 сентября 2012 года. Москва

Франциск жутко злился на себя, на своих союзников и на всех остальных разом за то, что они сейчас сорвали весь план его гениального правителя. О каком новом генеральном сражении здесь могла идти речь? Бородино уже забылось, как нечто страшное и жуткое, впереди еще битвы, а уже сентябрь. Провизии катастрофически не хватало, зимней одежды не было в достаточном количестве. А холода пришли совершенно неожиданно. Он проснулся этой ночью от пронизывающего ветра, и из его горла вырвалось мокрое облачко пара, свидетельствуя о том, что зима уже на пороге. К этому они не были готовы. Но более всего беспокоило Франциска другое: за все это время он еще ни разу не видел Россию. Он честно полагал, что встретит его у границы, проходящей через Неман или при Бородино. Но нет. И это нервировало до невозможности. Он не мог просчитать следующий ход русского, не мог гарантировать того, что действует верно в данный конкретный момент. Почему его не было при Бородино? Почему? И где он был тогда, в каком важном месте, с кем таким важным для него он был, что Иван не пришел? Франциск невольно скрипнул зубами при мысли о том, что Иван где-то прохолаживался не пойми с кем, вместо того, что быть на том чертовом поле, стоять напротив него, биться с ним. Какого черта? Он что, не может уделить толику своего драгоценного внимания даже тому, кто вот-вот должен захватить его земли?

- Мой господин, люди интересуются, какие наши дальнейшие действия. Ведь, позвольте заметить, оставаться здесь более не имеет смысла. Русские отступили, путь на Москву открыт… - это вошел один за командующих батальоном. Франциск оторвался от своих дум и смерил его презрительным взглядом. Неужели этот идиот не понимает, что здесь что-то не так? Что они упускают нечто слишком важное? На Москву путь, действительно, открыт. Но ему казалось глупым и неестественным то, что русские отступили не к Москве, не ринулись на защиту такого важного в стратегическом смысле города, а пошли в совершенно другом направлении. Здесь что-то было не так.

Что именно было не так, Франциск понял, когда он вошёл в Москву. Опустошенную, разрушенную, охваченную огнем. Бонфуа неверяще смотрел на пылающий Кремль с моста через Москву-реку и помнил, как тогда упал на колени, схватившись за голову. А Наполеон стоял рядом с ним и глаза его были расширены от ужаса. То был первый раз, когда великий гений военной стратегии испугался. По-настоящему, до трясущихся конечностей, до ломоты в висках и черных точек перед глазами.

~*~*~*~

Франциск в полном одиночестве шел по разрушенному городу, тут и там слышались крики, ор, брань и звуки выстрелов – то расстреливали подозреваемых в поджоге горожан. Он подошел к одному из немногих уцелевших домов и, прислонившись спиной к выбеленной стене, съехал вниз, на выгоревшую землю. В городе было неожиданно жарко из-за многих очагов пожара, из-за большого количества военных. И потому Франция очень сильно удивился, когда почувствовал холод. Резкий, острый, проникающий внутрь. Бонфуа даже и не думал о его причине, он просто полагал, что начинает сходить с ума в этой чертовой стране, чьи люди все делают странно. Живут, одеваются, воюют, мыслят. Они словно все насмехались над его красивым военным мундиром, над вычищенными до блеска штыками, над породистыми лошадями, над всеми их победами, надо всем.

Он поднял взгляд и увидел девочку лет десяти. Она была вся чумазая, в обычной сорочке, явно с чужого плеча, с длинной русой косой и большими глазами цвета неба. Наверное, небо именно так и выглядит. Франциск за один день, что он находился в этом проклятущем городе, уже успел забыть, как выглядит небо, не закутанное заревом пожарного дыма, небо тихое и ясное без криков агонии, протяжных стонов и выстрелов. Девочка неотрывно смотрела на него, не решаясь подойти ближе.

- Ты красивый. Но ты враг, - произнесла она на своем языке и уставилась на него обиженным взглядом. - У меня маму убили. И сестру. Все из-за поджогов. А я в погребе спряталась. Не думала, что они их убьют.

Франциск не понял ни слова из сказанного этой малюткой, но сердце его защемило от боли. По девочке видно, что она совсем одна в этом мире. Это видно по ее глазам. Либо отец на войне полег, либо мать убили.
Девочка замялась на месте, спрятав руки за спину.

- Ты же не понимаешь меня. Ну и хорошо. Значит, я могу с тобой поговорить. Мне моя бабушка покойная всегда говорила, что высказать вовремя все, что у тебя на душе - это самое важное. Не знаю, правда, что у меня на душе. Но можно я с тобой поговорю? Больше не с кем.

Русский язык очень выразительный. И Франциск не только по интонации, но и по словам понял, что девочка у него что-то спрашивает. Франциск, не задумываясь, кивнул.
Девочка что-то начала говорить, смотря на него своими большими наивными глазами, и Бонфуа прикрыл глаза, наслаждаясь ее голосом. А потом она вдруг замолчала. Он не открывал глаза, думая, что малютка просто о чем-то задумалась и сейчас продолжит.

Но пауза затягивалась.

И холод усиливался.

Франциск резко открыл глаза и не сумел сдержать возгласа удивления. В двух метрах от него сидел на корточках Россия в красивом изумрудном мундире, в темных штанинах и начищенных сапогах. Ружье лежало рядом с ним на земле. Франциск почувствовал, что сидеть ему становилось невыносимо – земля покрылась коркой льда и вмиг промерзла. Бонфуа неверяще провел пальцами по заиндевевшей зеленой траве и осторожно поднялся на ноги.

Иван будто и не замечал его. Русский с улыбкой смотрел в глаза девочке и гладил ее по волосам. Девочка вновь заговорила, вызывая улыбку у России. Он потом наклонился к ней поближе и тихо что-то проговорил на ушко. Девочка заливисто рассмеялась. И смех ее показался французу чем-то странным в таком месте и в такое время. Они с товарищами, засиживаясь допоздна каждую ночь, травили друг другу байки, рассказывали пошловатые анекдоты и тоже смеялись. Но смех этой девочки был совершенно особенным: чистым, звонким, высоким. И Франциск с тоской подумал о том, что давно не слышал подобного смеха.
Иван поднялся и протянул девочке руку. Та радостно вложила свою маленькою ладошку в его широкую загрубевшую ладонь. И Иван, даже не взглянув на Франциска, развернулся и пошел прочь, крепко сжимая ладонь маленькой девчушки.

Позже Франциск будет думать, что это ему привиделось. И только русское ружье, валяющееся на том месте, где сидел Иван, докажет обратное.

26 ноября 1812 года, р. Березина

Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?..
Так высылайте ж нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов.*******

Франциск не чувствовал своих ног. Он только сильнее кутался в тяжелую меховую, хило сшитую шубу. Бонфуа до конца не хотел признавать своего поражения. Но факт оставался фактом: еще тогда, в полыхающей Москве Наполеон всяческими способами пытался уговорить Александра заключить с ним перемирие. Только тогда у них еще сохранялась призрачная надежда на благополучный исход. Сейчас таковой и в помине не было. Сейчас главной целью командующих остатками некогда Великой Армии, от которой сейчас оставалось чуть меньше двух тысяч человек, было переправиться через эту чертову реку и дойти до Немана. Там уже их ждали Феликс и Гилберт.

Франциск откидывал в дальний угол все мысли о том, каким идиотом он был, когда не послушался Родериха, о том, каким идиотом он был, вторгнувшись в земли Брагинского, каким идиотом он был, рассчитывая на взаимность Ивана тогда, почти два года назад. Когда он лежал рядом с русским на шелковых простынях и покрывал желанное тело горячими поцелуями. Как тогда смеялся Иван и говорил, что ему щекотно и в следующую секунду подминал под себя француза, смотря на него прищуренными глазами и хитро улыбался, очерчивая линию подбородка Бонфуа и говоря ему какие-то глупые нежности. Нельзя сказать, что Франциск любил тогда Ивана, но он испытывал к нему тогда очень сильные чувства, какие он не испытывал давно. Именно потому, наверное, было так больно, когда он видел насмешливую улыбку Ивана, когда он не слышал в его голосе страсти и нежности, которые он так хотел услышать. И, скорее всего, именно поэтому было так больно, когда Иван сидел рядом с Англией и тихо говорил тому, что все будет хорошо.
И сердце почему-то сжималось, когда Иван смотрел на него пустым безразличным взглядом, словно ничего и не было. Того целого века взаимной любви и очарования, восхищения и обожания.

Он сидел у костра в окружении нескольких людей, которые были приближены к его правителю. Тут из палатки вышел слуга Наполеона и сказал, что Бонапарт ждет их внутри. Все потихонечку потянулись внутрь, кроме Франции. Он не сдвинулся с места, продолжая смотреть на то, как языки пламени лижут дрова, как постепенно тепло от костра уменьшалось. Зима дышала им в затылок, свистящим воем ветра говоря об их скорой смерти. Костер уменьшился до совсем небольших размеров, а Франциск даже и не подумал о том, чтобы подбросить еще дров.

К нему никто не решался подойти. Все сидели в нескольких метрах от лагеря своего главнокомандующего, и Франциск чувствовал, как пустота и отчаянье кислотой разъедают его изнутри.

Разве он заслужил вот такой бесславный конец? Нет! Он перестраивал мир! Он менял судьбы стран! Он держал всю Европу в стальном кулаке! Он не может вот так нелепо оступиться. Не может!

Разве его любимый правитель заслужил такое? Нет! Его правитель - гений! Он лучший в своем деле! Он превосходный тактик и стратег! Он знал все наперед, заранее прикидывая все варианты развития событий и безошибочно находя наиболее верный путь решения! Он не мог просчитаться здесь! Не мог!

Костер окончательно потух, едкий дым застилал обзор, а внезапно налетевшая пурга заставляла поеживаться от пробирающего колючего холода. И когда француз услышал тихий голос с едва заметным акцентом, ему поначалу показалось, что это не более, чем его больное воображение. Но нет, сквозь снег, который окутывал прозрачным покрывалом воздух, сквозь непроглядную тьму осеннего ночного неба, Франциск рассмотрел сидящую напротив него мужскую фигуру.

Его очень тяжело не узнать. Статный, высокий, он сидел на бревне, расставив ноги для опоры, к одной из которых было прислонено ружье. На нем был его военный мундир, в котором он был тогда в Москве в сентябре, пепельные волосы осторожно ласкал ветер. Вокруг мужчины словно и не было снежной бури. Лунный свет освещал фигуру, делая его чересчур четким и резким на фоне всей той суеты, мрака и ужаса, что окружали Франциска. Но все же угадывались следы прошедших сражений: усталость в каждой, даже самой незаметной черточке его лица, он немного осунулся и похудел, по неудобной позе можно было догадаться о том, что Иван был ранен. Русский сидел, положив руки на колени и уперев в них подбородок, смотрел куда-то вдаль, за горизонт. Рот его был сжат в плотную тонкую линию, от чего лицо становилось мрачным и угрюмым. На лбу из-за сведенных к переносице бровей пролегла складка, а глаза смотрели на него с пустым безразличием и непонятной жалостью.

И в этот момент Франциск не находил его красивым. Брагинский походил на человека, которого изрядно потрепала жизнь, человека резко и быстро постаревшего, отчаявшегося и измучившегося. И если так плохо выглядел Иван, то как же выглядит тогда он сам? Француз вскинул глаза на русского и передернул плечами от неуютного взгляда.

- Ну, вот и встретились, Франциск, - голос у Ивана был на удивление ясным и твердым. – Рассказывай, что ты, как ты? Почти не ранен, как я погляжу. Но покалечен ты гораздо больше внутри, чем снаружи, да? Я рад.

Иван тяжело вздохнул и прикрыл глаза, откидывая голову назад.

- Чего молчишь? Или не рад видеть? – в голосе послышались знакомые смешинки, что французу показалось диким в сложившейся ситуации.

- Мне нечего сказать, - тихо, невнятно, убито. И пусть внешне Франциск выглядел сейчас и вправду лучше Ивана, но голос выдавал его с головой: он был сломлен, разбит и уничтожен.

- Тебе нечего сказать после всего, что ты тут наворотил? Зачем Франциск? Нет, не так, за чем ты пришел? – в голосе, чистом и ясном, открыто читается непонимание и растерянность. Совсем небольшая, правда.

- За тем же, за чем всегда приходят, Иван, - Франциск с непреодолимой нежностью смотрел на сидящего перед ним человека. Это чувство все еще жило в нем, заставляя радоваться Ивану, его голосу, его смеху.

- Это не ответ, Франциск. Я спросил, за чем?

- Может, за взаимностью? – шутливо проговорил Франциск, выдавливая из себя грудной смех.

«С такой красотой много тебе придется пережить, Ваня. Нападать будут, пытаться забрать себе. А меня рядом не будет уже. Справишься?»

И снова эти слова, этот голос, который до сих пор заставляет Ивана вздрагивать. Да когда он уже отделается от этого чувства? Чувства постоянного присутствия этого страшного человека? Когда?

- Идиот. Почему не отговорил его? – резко прервал его Иван, не желая возвращаться в пучину невеселых мыслей.

- Он великий, Иван. Он гений. Гении никого не слушают, - смиренно и как-то болезненно проговорил Франциск, не замечая, как в глазах Ивана промелькнуло отвращение.

- Именно потому гении и погибают, Франциск. Причем гораздо быстрее остальных погибают. Передай ему, что я его уничтожу. Растопчу. Вдавлю в грязь. И перед всем этим он испытает такой позор, что, наконец, устыдится своей гениальности, - голос Ивана ровно и четко ронял каждое предложение, отрубая его от предыдущего так, что каждая новая фраза вдавливалась в мозг и захватывала разум. Франция наяву представил себе уничтожение, грязь и смерть. Ему стало страшно.

- А теперь уходи, Франция. И знай. Ты не первый, и навряд ли ты будешь последним. Но моя земля необъятна – в ней можно укрыть множество трупов славных воинов и подлецов. Многие находили здесь свое последнее пристанище. Помни об этом. А сейчас живи, ведь пока ты еще не уничтожен. Пока ты не унижен. Но будешь вскоре. Даю слово. Я не прощаю убийц своего народа, Франциск. Ты это знаешь, – Иван тяжело поднялся, поднимая ружье и перебрасывая его через плечо.

Франциск с отсутствующим выражением лица наблюдал за тем, как фигура России растворяется в темноте ночи. В сердце проникала пустота поражения. Сейчас он понял, что проиграл.

~*~*~*~

30 марта 1814 года, Париж

Хоть прелестей твоих уставы
Давно уж чли венцом мы славы;
Но, не довольствуясь слепить умом,
Ты мнил попрать нас и мечом,
Забыв, что северные силы
Всегда на Запад ужас наносили...
О росс! о добльственный народ,
Единственный, великодушный,
Великий, сильный, славой звучный,
Изящностью своих доброт!
По мышцам ты неутомимый,
По духу ты непобедимый,
По сердцу прост, по чувству добр,
Ты в счастьи тих, в несчастьи бодр
Царю радушен, благороден,
В терпеньи лишь себе подобен.********

Иван сидел на вороном коне, а позади него возвышались ворота Сан-Мартен. Был ясный весенний день. Город еще пока полыхал пламенем недавно прошедшей битвы, но солнце было уже высоко и светило ярко. Светило победителям. Впереди Россия видел прямую спину Александра, рядом с которым был король Пруссии, Фридрих. Союзник – вещь, действительно, преходящая. В тот момент Иван пожалел лишь о том, что Кутузов этого уже не видит. Человек, благодаря которому все это стало возможным. Поэтому Иван прижал руку к своему сердцу и тихо воззвал к его душе:

«Мы победили, Михаил. Окончательно. Видишь? Это твоя победа тоже».

Конечно же, Беларусь и Украина тоже были рядом с Иваном.

Они лично были с ним, когда выдворяли врага из Прибалтики, Варшавы и Пруссии.

Лично были рядом с ним, когда Франциск подписывал капитуляционный акт.

Лично были с ним, когда француз в слезах умолял простить его, а Беларусь молча подал тому руку, поднимая проигравшего с пола. Украина и Россия наблюдали за этим со стороны и думали, что, возможно, оно и правильно. Отыгрываться на заведомо более слабом противнике они считали делом неблагодарным.

Со всех сторон слышались поздравления и радостные возгласы. В воздухе раздавались последние победные выстрелы. И Ивану не нравились, когда вот так стреляют во имя одержанной победы. Во имя победы стрелять не надо. Поэтому он, не обращая внимания на прусских генералов, растрачивающих просто так патроны, спрыгнул с коня и подошел к братьям, которые тут же последовали его примеру.

- Ну что? – Россия как-то неуверенно улыбался глядя то на Костю, то на Колю. – С победой?

- Да нет, Ванечка, не так, - хитро улыбнулся Николай и крепко сжал братьев в своих медвежьих объятиях. Беларусь поднял голову к небу и прокричал во весь голос:

- С победой нас! С победой! – и рассмеялся веселым заливистым смехом, который в следующее мгновение был подхвачен его старшими братьями.

Так был положен конец эпохе Наполеоновских войн.

П\А:

* - Г.Р. Державин «Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества...»
** - император Александр I действительно отказал в браке Наполеону с двумя его сестрами, великами княжнами Екатериной и Анной
*** - эту фразу действительно приписывают Наполеону
**** - Л.Н. Толстой "Война и мир"
***** - оттуда же
****** - А.С.Пушкин "Евгений Онегин"
******* - А.С. Пушкин "Клеветникам России"
******** - Г.Р. Державин «Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества...»

0

6

Веха четвертая.
11 июня 1941 года, Москва

Через секунду мир взорвётся,
Смерть поведёт парад-алле,
И навсегда погаснет солнце
Для миллионов на земле.

Безумный шквал огня и стали
Не повернётся сам назад.
Два «супербога»: Гитлер – Сталин,
А между ними страшный ад.*

В жизни каждого есть такие моменты, когда одно лишь воспоминание (казалось бы, жалкая тень давно прошедших, покрытых толстым слоем пыли, событий) вызывает невероятно мощную для такой нереальной субстанции, как воспоминания, эмоции. Это могут быть разные эмоции. Но, как правило, это все же боль или горе, и все это напополам с тоской и грустью.

Почему? Потому что красивые высказывания о том, что со временем вспоминается только хорошее в сущности своей неплохие и зерно истины в них есть, но боль – чувство гораздо более яркое и сильное, чем радость. И вспоминается эта самая боль гораздо сильнее и мощнее.

Абсолютным лицемерием и ложью было бы говорить о том, что Иван не знал . Конечно, он знал. Знал, ему докладывали, его предупреждали.

Но когда внутри тебя сидит идеология, твои действия и поступки всегда не совсем объяснимы и понятны. Одержимость? Отчасти. Но не в полной своей мере. Это всего лишь какая-то навязчивая идея, которая сидит у тебя в голове и заставляет действовать в соответствии с ней. Если выражаться технологическим языком, это действия по установленной программе. Но в то же время это ни в коем случае нельзя назвать пленом, заключением или несвободой хоть в какой-то степени. Почему? Потому что было полнейшее осознавание того, что ты делаешь, и что происходит вокруг тебя.

Да, можно было пойти другим путем и сделать жизнь легче и привычнее. Но тогда в 1917 году сделать так было нельзя. Было и слишком поздно что-либо пытаться починить, и было слишком своевременным появление тогда у него внутри коммунизма. Идеалы принялись до невозможного тяжело, но и до невероятного быстро. Поначалу на все это смотришь будто бы со стороны, не видя себя в этом новом, кардинально изменившемся мире, а потом привыкаешь и видишь в том свою прелесть.

Ведь говорить о том, что социализм, который в 70-80х годах существовал в стране, был плох, это значит соврать. Были и плюсы, были и минусы. Возможно, здесь просто резче проявилась эта неоднозначность не столько идеологии, а сколько СССР как страны.

Это то, о чем в XXI веке будут говорить. Что вроде бы все и так, но совсем по-другому. И именно будучи в составе СССР РСФСР привык к окончательному непониманию и страху. Это, наверное, было апогеем его отчужденности и одиночества. Рад ли он был этому? Иван не был уже ни в чем уверен.

А еще бОльшим лицемерием было бы говорить о том, что Иван не пытался сопротивляться тогда, в кабинете Сталина. Единственного человека, которого за всю свою жизнь Иван страшился и пугался. И дело не в том, что Сталин был, как то расписывают во всем мире, подлым тираном и диктатором. Нет. Просто от этого человека исходили совсем нечеловеческие мощь и сила. Такого Иван больше никогда не видел на протяжении всей своей истории.

А еще тогда РСФСР стоял перед Сталиным на коленях и плакал. Умолял сосредотачивать бОльшие контингенты войск у границ. И еще что-то про то, что так нельзя поступать с ним и с его народом. И что пока лидеры вроде Гитлера и Сталина играют в свои игры, гибнут люди. И еще погибнут. Причем, много.

Но его не слушали, и он плакал еще больше. И тогда его ударили по щеке так, что он отлетел на полметра назад.

И это не было унизительно, это было чертовски справедливо.

Ему в очередной раз сказали, что дух коммунизма не сломить. И что он жил, жив и будет жив. А олицетворять жизнь его будет СССР.

И Ивану почему-то в тот момент отчаянно захотелось умереть. Коммунизм ведь тогда умрет вместе с ним? И это будет так ужасно и так прекрасно, что на секунду у Брагинского и вправду промелькнула мысль откланяться, уйти и пустить себе пулю в висок там, за дверью. А не бесполезно реветь сейчас здесь и валяться в ногах у человека, который в принципе не знал значения слова жалость.

И это было неимоверно прекрасно видеть такого человека, и в то же время сердце наполнялось чернильным страхом и боязнью. Потому что Иван понимал, что человек без жалости – уже не человек.

Тогда был первый раз, когда Иван почувствовал себя недостойным . Он, великая страна, держава, распускает нюни перед человеком, который олицетворял в себе то, чем Иван всегда хотел обладать в полной мере: непоколебимостью, стойкостью духа, отсутствием эмоций, а значит, и отсутствием уязвимости.

И он понимал, что таким быть у него никогда не выйдет. Грустно ли? А как вы думаете?

Иван тогда вышел из кабинета с поникшими плечами и влажными щеками, одну из которых до сих пор неприятно саднило от удара. И он понял, как выглядел со стороны – жалким и никчемным плаксой, как десятилетний мальчишка, ей-богу. Из горла вырвался злобный рык, и Иван со всей ярости врезал кулаком в стену. Пальцы, как и ожидалось, мгновенно потеряли чувствительность. РСФСР полностью сконцентрировался на этом онемении суставов, заглушая боль на сердце. Как же часто он в последнее время использовал этот прием. Пожалуй, слишком часто.

22 июня 1941 года, 4 часа утра, Берлин

Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду -
На всех. На все четыре года.
Она такой вдавила след,
И стольких наземь положила,
Что двадцать лет, и тридцать лет
Живым не верится, что живы.**


Деканозов был необычайно нервным и постоянно на всех срывался в последнее время. Должность посла СССР в Германии висела у него на волоске. В тот день он не спал – тревога и беспокойство стали настолько неуемными, что он ходил из угла в угол в пыльном костюме, который забыл сменить после приезда из Мюнхена. Руки за спиной и нечеткий, неровный шаг.

Как же он сейчас боялся. Дьявол, если бы кто-нибудь только знал, как он сейчас боялся. Его трясло, как если бы он просидел изрядное количество времени на электрическом стуле.

И ему показалось, что он сошел с ума, когда услышал тяжелую военную поступь…такую до боли знакомую, что он узнал бы ее из тысячи.

Появилось дикое необузданное желание спрятаться. Где угодно: в шкафу, под кроватью, черт,- да хоть у самого дьявола в аду, лишь бы только…

Лоб мгновенно покрылся испариной, глаза заметались из стороны в сторону, тщательно избегая смотреть на дверь. Но он уже увидел, как дверная ручка медленно поворачивается и в тускло освещенную комнату входит человек. Высокий, статный, хотя и немного худощавый со светлыми, прилизанными гелем волосами и холодными неживыми глазами. Здесь почти у всех были такие глаза: мертвые и безучастные ко всему. У рептилий, этих скользких холодных тварей, глаза и то более живые.

Риббентроп. А вслед за ним вошли еще семеро.

Вот же черт. Плохо. Очень плохо.

- Ваша делегация, герр Деканозов, где советская делегация? – его голос был резким и жестким, а лицо - напряженным. Но в каждом его движении вместе с обыкновенной для этого человека уверенностью звучал столь непривычное, и от того страшное, беспокойство.

На негнущихся ногах советник СССР в Германии прошел в небольшую смежную комнату в его личных апартаментах, из которых, как ему думалось, в скором времени придется съехать. И это хорошо, если самому. А вот если его съедут? Это будет определенно хуже.

У него в тот момент было то неопределенно - пограничное состояние, когда руки трясутся, ноги становятся ватными, в голове густой туман и ни одной внятной мысли. Он подошел к обычной двери, покрашенной белой краской. С трудом пересилив самого себя, Владимир открыл дверь и обнаружил сидящих за письменным столом своих коллег. Товарищей, правильней сказать. Они тоже не спали.

Ну, вот и все, кажется.

Значит, у него не было галлюцинаций и беспочвенных опасений. По крайней мере, не у одного у него. Чувство общего горя, знает ли, всегда успокаивало.

На него уставились шесть пар любопытных глаз. А потом они увидели людей, стоящих за спиной у Деканозова. Тревожно переглядываясь, шестеро поднялись со своих мест и прошли в главную комнату.

Риббентроп смотрел на только что вошедших таким же безразличным взглядом, и только на самом их дне читалась неуверенность. Йоахим свято верил в идеалы национал-социализма, но то, что он сейчас собирался сделать, до конца просто отказывалось укладываться в его голове. Он верил в победу всем сердцем, но беспристрастный расчетливый ум говорил иное. То, о чем он боялся даже думать.

- Владимир Георгиевич Деканозов, я, Йоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел Германии, советник Фюрера, от имени всей Германии, уполномоченный на то правительством, вручаю Вам ноту об объявлении войны. Вы и оставшиеся члены делегации будете интернированы на территорию, пределы которой вам будет запрещено покидать. После данной процедуры, по приказу Фюрера, вы, вероятно, будете обменены на посла Германии в СССР Шуленбурга и немецкую делегацию в составе одиннадцати человек.

В принципе, советская делегация могла бы впасть в куда бОльший шок и ужас, если бы это было сказано более уверенно, и если бы вышеозначенная делегация пребывала бы в счастливом неведении относительно грядущих событий. Но поскольку ни того, ни другого не случилось, семеро достопочтенных людей в гражданском стояли и смотрели на лист в руках Риббентропа.

Что в этот момент происходило у них внутри? Разное. И многое. Например, один из них, посмотрев на Риббентропа, а затем на семерых позади него в военной форме, не удержался от нервного смешка. Что было, кстати, недопустимым в дипломатии. Хотя, какая уж теперь дипломатия? Дипломатия – это то, что до войны. А то, что после…

Деканозову поначалу казалось, что это все ему кажется и что это все не на самом деле происходит с ним здесь и сейчас в этой слабо освещенной душной комнате. Посол нервным жестом ослабил галстук, упрямо отказываясь принимать протянутую ему ноту и смотреть в глаза человеку, ее принесшему.

Нет, он догадывался и предполагал, ему даже было доложено о примерной дате, но вот чтобы так…Война – это всегда неожиданно, порой, даже для тех, кто ее начинает.

Взяв себя в руки, он осторожно принял ноту, постаравшись избежать телесного контакта с немцем. Получилось. Когда он зачитывал вслух этот меморандум, руки у него уже не тряслись так сильно, а голос приобрел прежнюю ровность.

«БОЛЬШЕВИСТСКАЯ МОСКВА ГОТОВА НАНЕСТИ УДАР В СПИНУ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ, ВЕДУЩЕЙ БОРЬБУ ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ. ПРАВИТЕЛЬСТВО ГЕРМАНИИ НЕ МОЖЕТ БЕЗУЧАСТНО ОТНОСИТЬСЯ К СЕРЬЕЗНОЙ УГРОЗЕ НА ВОСТОЧНОЙ ГРАНИЦЕ. НЕМЕЦКИЙ НАРОД ОСОЗНАЕТ, ЧТО В ПРЕДСТОЯЩЕЙ БОРЬБЕ ОН ПРИЗВАН НЕ ТОЛЬКО ЗАЩИТИТЬ РОДИНУ, НО И СПАСТИ МИРОВУЮ ЦИВИЛИЗАЦИЮ ОТ СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ БОЛЬШЕВИЗМА И РАСЧИСТИТЬ ДОРОГУ К ПОДЛИННОМУ РАСЦВЕТУ В ЕВРОПЕ…»***

По правде сказать, Деканозов себя никогда не считал глубоко верующим человеком. Да и, в принципе, верующим себя он тоже не считал. Но в тот момент ему отчаянно захотелось верить. Верить в то, что где-то есть высшие силы, справедливость, да что угодно. Потому что он чувствовал, что самим им в этой войне не справиться.

У Риббентропа, по примеру своего Фюрера, презиравшего «грязную еврейскую веру», в тот момент были схожие мысли.

22 июня 1941 года, 5:30 часов утра, Москва

Вячеслав Молотов стоял напротив сидящего на кресле Сталина и думал о том, что отдал бы многое за то, чтобы провалиться сейчас сквозь землю. Он был ко многому готов, приходя сюда, в Кремль, с нотой Шуленбурга об объявлении войны: к гневу, к ярости, к приказу о расстреле, но только не к полностью опустошенному и огорошенному этой новостью вождю.

Сталин молча смотрел из-под кустистых бровей на Молотова и даже не думал о том, чтобы прочитать принесенные им документы. Взгляд у него был обычный, с прищуром, и брови были нахмурены в своей привычной манере - только линия изгиба рта показывала, насколько тот выбит из колеи. Уголки губ сильно опущены вниз, желваки ходили под кожей, демонстрируя степень гнева этого человека, но гнева сдерживаемого, а не выплескивающегося наружу, как то было у него заведено.

Сталин встал и сложил руки за спиной – привычка, которая не покидала его даже в самых экстремальных ситуациях. Но что больше всего во всей этой ситуации не устраивало Молотова, так это тягостное молчание, повисшее в кабинете, а еще странное чувство нехватки воздуха, будто сожгли весь кислород. Молотов прокручивал в голове все варианты развития событий, но Сталин воистину был неординарной личностью. И удивлять он умел как никто другой. Иосиф Виссарионович подошел к телефонному аппарату и сухим голосом проговорил в трубку.

- Товарищ Брагинский? Чтобы в течение получаса Вы были в моем рабочем кабинете. Это приказ.

Молотов искренне полагал, что до того момента он не страдал слуховыми галлюцинациями. Но…товарищ Брагинский?! Они в шаге от погибели и…товарищ Брагинский? У них армии у границ нет, они открыты для вторжения и…товарищ Брагинский? Кто это вообще такой?! Не поймите его превратно, он верил своему руководителю во всем и искренне верил в то, что многое в мире может быть изменено с легкой руки Сталина, но…товарищ Брагинский?!

- Товарищ Молотов, Вы свободны. Вам поручаю партийное задание: пусть подготовят речь, а Вы с ней выступите в 12 часов пополудни. И приготовьте «наш голос»****, пусть настраивается на то, чтобы объявить о начале войны.

Молотов сейчас напоминал соляной столб, в полном недоумении застыв перед «отцом народов» и не смея сдвинуться с места. А надо бы. Сталин не повторяет дважды.

- Вы плохо слышите, товарищ Молотов? Свободны. И приступайте за работу.

Наркома иностранных дел хватило только на судорожный кивок, и он ретировался в мгновение ока.

Сталин подошел к окну и смотрел безучастным взглядом на залитую рассветными лучами Красную площадь.

А телефоны наркоматов и личные телефоны Сталина уже разрывались от звонков – Германия приступила к полномасштабному осуществлению плана «Барбаросса» по трем направлениям.

Для многих это утро стало последним в жизни. И уже границы Советского Союза окроплялись кровью неповинных людей и солдат, тщетно пытавшихся встать на защиту Родины и Сталина. Фашистская чума начала расползаться вдоль пограничной западной линии СССР, проникая внутрь, калеча и убивая многих на своем пути.

А это время Сталин стоял у окна и судорожно сжимал ладонями голову, пытаясь сдержать крики и слезы. Человек, не имеющий сердца и не чувствующий ничего. С холодным расчетом все предусмотревший и знавший обо всем – это все будет потом, а сейчас он стоял перед высоким молодым человеком с фиалковыми глазами, полными непонимания, укора и обиды, и впервые не знал, что сказать. Он только и мог, что смотреть. И во взгляде не было сожаления или сочувствия. Там было бессилие.

И тогда Иван понял, что ошибался все то время, когда мечтал походить на него. Нет, он определенно не хотел быть этим человеком.

Почему?

Потому что, проще было быть РСФСР, чем Сталиным в тот момент.

~*~*~*~

«Внимание! Говорит Москва! Передаём важное правительственное сообщение! Граждане и гражданки Советского Союза. Сегодня в 4 часа утра, без всякого объявления войны, германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза…»*****

Эти слова повторялись вслед за Молотовым в течение всего дня 22 июня 1941 года.

Люди слушали, но что важнее, почти все из них услышали.

Понимали, а некоторые все еще надеялись, что все еще обратно воротить можно.

Боялись, а многие от страха обезумели и не чувствовали его.

Плакали, а многие смеялись, скрывая за надрывным смехом плач.

Верили, кто во что, но больше в самих себя.

Боролись, бились, сражались за самое дорогое: за землю, за дом, за родных – за Родину.

Были самими собой, стараясь не потерять себя в том хаосе творившегося мракобесия, и именно потому…

Побеждали, но не всегда и не все; но все же те, кому это удавалось, делали это так, что навсегда увековечивали свои имена в Книге Храбрости и Отваги.

1 декабря, Москва

И ярость та, что клокотала
В атаках русских штыковых,
Упругий, чистый звон металла,
Как перестук сердец живых.
Она свидетельствует миру
О нашей доблести в бою...
Солдаты, дети, командиры
В крови, у смерти на краю.
Забыв в дыму, в окопной глине,
Что сон бывает наяву, —
Мы беспощадный путь к Берлину
Открыли битвой за Москву.******

26 ноября немцы прорвались к Ленинградскому шоссе, а дальше уже Дмитров в полной открытости. Ставкой сюда были переброшены резервы, в числе которых был и Иван Брагинский. Он понимал, что победа близка. Об этом говорило то, как немцы стягивают все свои силы в этом регионе, дабы прорваться в Москву, но вот только это навряд ли у них пройдет. Парящий напротив него Генерал Мороз с ухмылкой покивал на его мысли, полностью соглашаясь со своим хозяином. Едкий дым от разорвавшихся артиллерийских снарядов застилал глаза, которые уже болели от дыма, пыли и ветра. Такое чувство, будто за веки насыпали песок. Иван еще раз сморгнул накатившие от пронизывающего ветра слезы. Он сидел в отдалении от своих товарищей, пытаясь обговорить с Морозом дальнейший план действий. Ставка – это хорошо, но Мороз был сговорчивей и действовал гораздо более эффективно. И эффектно.

- Ты сам еле выдерживаешь, Иван, и люди у тебя тоже не железные. Рисковать будешь? – в голосе Генерала отчетливо слышалась насмешка.

- Помолчи, старик. Я думаю, - Иван сосредоточенно что-то просчитывал в уме, как его отвлек хриплый смех.

- Думать, конечно, полезно, Иван. Говорят, Будда восемь лет думал, сидя под деревом. Вот только у него было время, а у тебя его нет, Иван. Подумаешь в другой раз, сейчас нужно действовать.

- Я пытаюсь сделать как лучше! – раздраженно прошипел Иван. Нет, его определенно выводил из себя этот злобный старикан.

- Думать тебе не идет, дорогуша. Разве ты когда-нибудь славился четко выстроенной стратегией боевых действий?

У Ивана от неожиданности отвисла челюсть. Нет, этот…бестелесный на что сейчас намекает?!

- Да что ты…

- А ну-ка, цыц! – Генерал приложил палец ко рту и продолжил. – Вот вечно перебьешь, даже не дослушав. И когда уже ты вырастешь, дубина стоеросовая? Ты силен не своей стратегической дальновидностью, а своей непохожестью мышления. Проще говоря, внезапностью.

Иван мысленно переваривал полученную информацию, пытаясь оценить, на что она больше похожа: на оскорбление или на комплимент. Бросив это неблагодарное занятие, он начал размышлять над сутью того, что сказал Генерал. Как бы он иногда недолюбливал старого духа, но тот отличался поразительным умением находить выход из, казалось бы, тупиковых ситуаций, находя ответ в мудрости и опыте тысячелетий. Он учил Ивана созиданию, терпению и мужеству. Именно благодаря ему, Иван воспитал и закалил свой характер не только в самых ожесточенных сражениях, но и в умении терпеть и страдать.

- Не думай умом военного, думай чувствами человека, Ваня. Ты так всегда делал. Именно поэтому ты такой, какой ты есть. Не меняй себя сейчас, особенно сейчас, Ваня. Не меняй себя.
Генерал Мороз внимательно смотрел в глаза Ивана, читая мысли юноши и понимая, что Брагинский уже близок к тому, чтобы принять действенный план. Бесшабашный, но действенный. В общем и целом, истинно русский план.

«И правильно, не скучай по мне, не надо. По такому не скучают нормальные люди, Вань. Но ты же…ты же у меня ненормальный на всю свою голову».

Голос Орды снова зазвучал у него в голове, заставляя Ваню в момент принять решение.

Когда ранним утром первого декабря замерзающие от холода немцы все-таки захватили Красную поляну, продвинуться дальше они уже не смогли. Оставаясь от вожделенной цели на расстоянии 30 километров, они оказались разбиты советскими войсками, у которых не пойми откуда взялись азарт и жажда победы. Они лавиной накрыли соединения двух немецких армий, с грозными боевыми кличами в чистую разбивая противника, который только и мог, что смотреть на то, как победа становится с каждым криком все менее достижимой и в конце эта надежда приобрела уже совсем призрачно-смутный оттенок, совершенно незаметный среди пороха и дыма.

Именно там немцы потеряли не только надежду на удачный исход этой битвы, но и веру в победу.

Но кто-то всегда теряет, а кто-то всегда обретает. И тогда в сердцах советских солдат загорелся тот непреодолимый огонь победы, который продолжает гореть и поныне, увековеченный в памятниках и рассказах стариков.

Вечный огонь. Не просто факел, символизирующий память о павших. Но и та страсть, жажда, та неуемная воля к победе, которые смогли перевернуть все прогнозы и всю войну в целом с ног на голову.

Переворачивая мрачную страницу поражений и отступления, возвещая о новом начале побед, подвигов и всеобъемлющего бесстрашия.

Командующий 4-ой немецкой армией Блюментрит с тоской смотрел на разворачивающиеся события и, повернувшись к своему товарищу ворчливо проговорил:

- Вечно у этих русских не вовремя второе дыхание открывается.

На что тот ответил знаменитыми словами*******:

- Они медленно запрягают, но едут быстро. Даже слишком.

Немцы продолжали отступать.

24 августа 1943 года, Курск

И откуда взялось столько силы
Даже в самых слабейших из нас?..
Что гадать! – Был и есть у России
Вечной прочности вечный запас.********

Ивану самому до конца не верилось в то, что они победили. Здесь и сейчас они побеждали. Господи, если бы кто только знал о том, что сейчас творилось у него на душе! Как радостно и легко ему сейчас было посреди этих развалин и смердящего запаха, перемешанного с черным дымом горевшего неподалеку немецкого танка. Понимание того, что вскоре он сможет окончательно вздохнуть спокойно, переполняло его, заставляя улыбаться бесшабашной безудержной улыбкой, порой пугавшей его товарищей. В нем горела радость одержанной победы, адреналин мчался по крови, подгоняя вперед, к дальнейшим свершениям. В нем проснулся тот юношеский азарт и непосредственность, по которым он сам так скучал. Подобного он не испытывал давно. И как же прекрасно это чувство!

От таких радостных мыслей его отвлекло движение в стороне. Резко развернувшись на каблуках, РСФСР посмотрел в сторону источника движения. Вроде бы, никого. Но…

- Генерал… - еле слышно позвал Иван, всматриваясь вдаль.

- Да Людвиг это. Жутко недовольный, злой и дерганный. А еще от него нестерпимо воняет, - прозвучало у него над головой, заставляя Ивана прыснуть со смеху, несмотря на всю драматичность ситуации.

- А я думал, что это за запах? Он что, скунса нашел?

- И они друг другу точно не понравились, - рассмеялся в ответ Генерал Мороз, привлекая внимание немца.

Людвиг смотрелся…нелепо. В этой дурацкой маскировке, с чумазым лицом и растрепанными отросшими волосами. Иван, сам недавно бывший участником битвы, но уж успевший сходить в полевой госпиталь, по сравнению с ним просто лучился здоровьем.

- Людвиг, дорогой, какая встреча! А ты что здесь забыл? Те из твоих, кто не успел унести свои тощие задницы с поля боя, лежат на земле, - сказано это было жутким веселым голосом. Типичным голосом Ивана.
Крауц недоверчиво косился на стоящего перед ним русского и отказывался верить своим глазам.

Брагинский.

Ну, это неудивительно. Он ему повсюду в последнее время мерещится.

Разговаривает с ним.

Обычно его фантомы молчали, но кто их знает…

Подозрительно быстро приближается к нему и стоит на расстоянии протянутой руки. Эта сумасшедшая улыбка, напоминающая звериный оскал, и горящие ненавистью глаза.

Крауц от неожиданности отшатнулся. И неловко споткнувшись, свалился на землю.

Живой, целый и невредимый Брагинский нависал над ним с самой страшной улыбкой из его арсенала. А дальше – темнота, спасительная и долгожданная. Но, как то всегда бывает, неожиданная.

~*~*~*~

Судя по всему, его хорошенько ударили прикладом по голове, и в без сознания он находился долго. По крайней мере, он чувствовал себя, несмотря на боль в голове, отдохнувшим и выспавшимся, что было впервые за последние месяцы. Первое, что увидел Людвиг, когда открыл глаза, был деревянный потолок, который нависал слишком низко. Приподнявшись на локтях, он оглядел место, где он находился. Обычная русская изба. Он лежал на старой тахте, в чистой простой одежде, а рана на бедре уже почти не чувствовалась. Вся комната была залита ярким солнечным светом, и глазам приходилось привыкать. А когда Людвиг, наконец, посмотрел в сторону окна, то увидел на его фоне мужской силуэт.

Людвиг всегда подозревал, что Брагинский - идиот, но чтобы настолько…

Тяжело вздохнув, немец повалился обратно на подушки.

- Пить будешь? – спросил Иван, приближаясь к нему. На лице не было уже этой дурацкой улыбки, зато была заметна усталость. - Скажи мне, Людвиг, вот почему ты такой идиот?

Крауц зашелся в приступе хриплого смеха и, подобравшись, сел прямо, привалившись к стене и свесив ноги с тахты.

- Забавно. Хотел спросить у тебя то же самое.

- То же самое? – приподнял брови Иван, изучая его своими невозможными глазами. – Людвиг, ты находился на поле боя, где наши искали лишнего, не удравшего с поля немца, дабы взять его в плен и разузнать о том, где находиться ваша ближайшая база в этой округе, что вы так хорошо кормлены и поены.

Когда Иван это говорил, лицо его было непроницаемо, в то время как Людвиг мрачнел все больше. Меньше всего на свете сейчас он хотел быть обязанным русскому. Брагинский, отличавшийся редким умением считывать мгновенно все эмоции, только криво усмехнулся и произнес:

- Не волнуйся, Крауц, в долгу не будешь. Я тебя спасал не для того, чтобы ты потом себе весь мозг изъел вопросом, зачем этот коварный русский так поступил.

- Нет? – не поверил Людвиг, пристально следя за каждым жестом Ивана. – А тогда зачем?

- Считай это моим актом доброй воли, - Иван пожал плечами и, развернувшись к немцу спиной, прошел к низкому деревянному столу, на котором стояла алюминиевая посуда и лохань с водой. Еды не было. А хотелось.

Крауц внимательно наблюдал за тем, как Иван наливает воду в жестяную кружку и пьет большими глотками. И вода иногда стекает по его подбородку тоненькими ручейками. Он что, в пустыне был, что ли? И тут Иван посмотрел на него, и Людвиг только тогда понял, как в комнате жарко и душно.

- Воды дай, - прохрипел немец, протягивая руку.

- Ишь чего захотел! Тебе надо – поднимай задницу и топай своими белыми ноженьками, - хмыкнул русский, ставя кружку на стол рядом с пустыми тарелками.

Людвиг молча подчинился приказу и прошел к столу, схватившись за лохань… одновременно с Иваном.

Пронзительный взгляд льдистых глаз метал молнии в сторону русского. Что за чертовщина?

Иван стоял, склонив голову вбок, что делало его похожим на какую-то птицу, и смотрел. Просто смотрел на него, не мигая. Людвиг почувствовал, как по спине тотчас проползла стая мурашек. Это было странно и страшно: то, как смотрел Иван.

Не успел Людвиг и глазом моргнуть, как вся вода из лохани перекочевала ему на лицо. А мощный удар в живот сложил немца пополам, заставляя упасть перед Иваном на колени.

- Ты кем себя тут возомнил, сволочь фашистская?! – разъяренно прошипел Иван, приближая свое лицо к лицу немца, стягивая в кулак волосы последнего на затылке. – Отвечай, когда я с тобой разговариваю! – и резко дернул голову немца вверх, заставляя того смотреть на Ивана.

РСФСР смотрел в эти неожиданно ставшие большими и детскими глаза и, тяжело вздохнув, отпустил Германию.

- Ты редкостная дрянь, Людвиг просто потому, что осмелился так вероломно напасть на меня. Не будь еще большей дрянью хотя бы сейчас, - презрение в голосе русского впивалось в кожу и в легкие немца, заставляя задыхаться от неожиданно накатившей боли. Людвиг молча проглотил все оскорбления. Они были по делу.

~*~*~*~

После этого Иван ушел, оставив после себя небольшой запас провизии и пару чистых рубах. Зачем Брагинский все это сделал, Людвиг так и не смог понять. Ведь если бы он был на его месте…И от этой мысли Крауц невольно передернул плечами. Ему не хотелось бы быть на месте русского. Этого странного чокнутого русского, который в очередной раз показал свою невероятную силу и мощь. И откуда он только берет ее, спрашивается? Ведь Фюрер говорил, что Иван – это колосс на глиняных ногах, а что в итоге?

5 февраля 1945 года, Ялта

Иван начал потихоньку распаляться, слушая эти бесконечные зарывательские речи Америки. Что за несносный мальчишка, в самом деле?! Англия, оставаясь верным самому себе, со стороны наблюдал за тем, как мир раскалывается на две части и только подливал масла в огонь, заявляя об огромном вкладе Америки в победу и о нерушимой дружбе народов Америки и Англии.

РСФСР вместе с УССР представлял СССР на этой очередной -бесполезной –неизвестно- какой – по - счету конференции союзников.

Константин, беспокоясь и переживая за Ивана, то и дело сжимал его ладонь под круглым столом переговоров. Иван старался не смотреть ни на Америку, ни на Англию.

Таких союзничков он видал в гробу и в белой обуви. Нет, это надо? Ленд-лиз решил исход…Второй фронт оказал большое влияние…Франция не сдавался до конца…США, вступив войну, защищали интересы, в том числе, и СССР… Они себя со стороны вообще слышат? Кучка патетичных идиотов. И он стал непроизвольным ее участником.

Иван заскрипел зубами от злости, стараясь отгородиться от восторженного голоса Америки, который жутко его раздражал и бесил. Золотой ребенок, чтоб его!..

- Ван’я, а что делать с Кику? Ты обещал, ты же не забыл? – затараторил Альфред, привлекая внимание Ивана.

- Значит так, - голос Ивана был хриплым, просто он постоянно молчал и заговорил впервые за долгое время, - для тебя, Джонс, я РСФСР или Брагинский. Но не Иван. И тем более не Ваня, хотя ты извратил это имя так, что я не сразу понял, к кому ты вообще обращаешься. Что же до Хонды, то я все помню, Джонс. В старческий маразм не впадал. Я все учту. А теперь мы уже можем, наконец, разойтись?

Америка обиженно насупился и посмотрел на Артура, ища поддержки. Артур покровительственно обнял брата за плечо и что-то сказал тому на ухо. Тот засмеялся своим ярким звонким смехом. Иван поморщился. Кажется, на англосаксов, у него все же аллергия. Умеют они выбешивать одним своим видом.

- Кость, договори с ними сам, у меня уже сил больше нет, - бросил Иван, резко отодвигая стул и покидая кабинет переговоров.

Он вышел из Ливадийского дворца и блаженно улыбнулся февральской ночной прохладе. Волосы, сильно отросшие за последние месяцы, свободно трепали порывы то и дело накатывающего ветра, военная форма словно вросла в кожу, но сейчас она казалась Ивану дикой и до ужаса неуместной. Так, впрочем, он себя чувствовал на всех подобных высоких встречах.

Зарывшись лицом в ладони, Иван постарался не думать ни о чем. Но он не мог. Там на Западном фронте Коля. Один. Как же ему сейчас хотелось быть рядом с ним, а не торчать здесь и не трепать языком. Сзади послышались чьи-то шаги. Иван не стал оборачиваться. Здесь все свои. Хотя, «свои» – понятие растяжимое применительно к данной ситуации.

- Ван’я, куда ты пропал? Мне нужно задать тебе пару важных вопросов относительно тех зон…- начал говорить Джонс, подходя к нему.

Брагинский резко обернулся и наткнулся на пронзительный взгляд этих глубоких, словно само небо, глаз американца. Иван не любил эти глаза. От них словно впадаешь в забытие. А это всегда плохо.

- Я просил больше не называть меня так. Мне следует повторить еще раз? – убитым голосом поинтересовался Брагинский, отворачиваясь от американца и не видя, как на лице у того появилось странное выражение.

- А если мне нравится так тебя называть? – непонимающе покачал головой Америка, изучая затылок Ивана. Волосы у русского были необычного грязно-пепельного оттенка. Не такие, как у всех. Возникло жгучее желание к ним прикоснуться, узнать такие ли они мягкие на ощупь на самом деле, какими кажутся. Американец уже поднял руку, как Иван резко повернулся к нему лицом и, сузив глаза, тихо проговорил:

- Что тебе нужно, Джонс? – он говорил медленно, останавливая невзначай взгляд на поднятой руке Альфреда.

Тот залился смущенным румянцем и отчаянно замотал головой.

- Э, с ч-чего ты… - прозаикался американец, выдавая себя с головой.

Иван глубоко вздохнул, стараясь выровнить дыхание и успокоиться. Мальчишка еще совсем молодой. Гормоны, кровь кипит, что там еще?.. Нужно отнестись ко всему этому с пониманием.

Американец на протяжении последних нескольких десятилетий искал различные поводы для встречи, навязывал свое общество и постоянно доставал своим вниманием. Это не было константой его жизни, но, тем не менее, это напрягало Ивана. Ему совершенно не нравился этот напыщенный юнец, мнивший себя центром Вселенной.

- Послушай, Америка, я не лучший вариант объекта воздыхания для тебя. Пойми меня правильно. Ты же смышленый мальчик, понять должен, - Иван говорил это обычным спокойным голосом, не замечая как все больше смущается Америка и как его начинает едва заметно потряхивать.

В следующее мгновение Альфред закрыл ему рот ладонью и наклонил голову вниз. Иван возмущенно попытался вырваться, но…не получилось. Мальчишка, мало того, что наглый, так еще и силен к тому же не в меру.

-Ты можешь хоть раз не вываливать человеку все и сразу, - не глядя на него спросил Альфред, пытаясь сдержать слезы обиды и злости.

Иван не удержался и закатил глаза. Тонкая душевная организация, так это вроде зовется? Собравшись, Иван с силой стряхнул с себя руку американца, и бросил перед уходом:

-Не стоит меня затыкать, Америка. Потому что, если мне нужно, я все равно отвечу. Пытаться меня заткнуть и навязывать свои действия – занятия в отношении меня совершенно бесполезные. Я надеюсь, мы друг друга поняли. До скорого.

Иван уходил, оставляя американца стоять одного на продуваемой ветрами анфиладе и глотать детские обидные слезы.

Он не просто оставлял за своими плечами очередное препятствие на пути к спокойной жизни, он оставлял угрозу для своего дальнейшего существования.

Молодого паренька, романтичного и страстного, по своей натуре. Влюбленного в Ивана совершенно ненормальной любовью.

9 мая 1945 года, Берлин

Когда это будет, не знаю,
В краю белоногих берёз
Победу девятого мая
Отпразднуют люди без слёз.
И мне не додуматься даже,
Какой там ударит салют,
Какие там сказки расскажут,
И песни какие споют.
Но мы-то доподлинно знаем,
Нам знать довелось на роду,
Что было девятого мая
С утра в сорок пятом году.*********

Иван стоял на небольшом возвышении, весь в дорожной пыли и мятой форме с автоматом в руках. Ярко светило солнце, озаряя своим светом победителей, возвещая о начале новой эры. Тут его кто-то хлопнул по плечу – это был Николай, весь в ссадинах с перебинтованной рукой, но живой и улыбающийся. Ване в тот момент показалось, что в мире нет ничего прекрасней улыбки брата. Он помнил Брест, он помнил Минск и этот поход в Европу. Помнил, как Коле было непросто, но он продолжал бороться.

- Хе-хей! Чего стоим?! Праздновать надо, дурни! – радостно прокричал им стоящий неподалеку Костя и беспечно взмахнул с кружкой, в которой было явно что-то крепче чая. Коля и Ваня помахали ему в ответ.

- Уже нажрался, как свинья! – радостно провозгласил Коля, обнимая брата за шею.

- Ты сегодня ну просто сама доброта, братишка! – в ответ улыбался Иван, всячески избегая смотреть в другую сторону, где расположились их союзники.

- Знаешь, о чем я мечтаю, Ваня? - резко посерьезнел Николай. - О том, чтобы во всем мире в этот день не было ничего, кроме салютов, улыбок и смеха. Чтобы было тихо в этот день. Без выстрелов. Без боев. Без войны. Мечтаю, Вань!..

Иван со всей серьезностью посмотрел в глаза своего брата и произнес:

- Я сделаю все для того, чтобы девятого мая у всех было мирное небо над головой. Ну а ты с Костей, поможете, ведь так?

- В чем вопрос! – вновь засмеялся Коля, спускаясь вниз на поляну к старшему брату. Иван последовал за ним.

~*~*~*~

А за тремя братьями очень внимательно наблюдал красивый статный молодой человек в военной форме. Как же он сейчас ненавидел Украину и Беларусь. И всех остальных республик Советского Союза.

Почему они отнимали у него Ивана?

Почему им вечно все внимание, а ему ничего?

Почему так несправедливо?

Голубые, как весеннее небо над головой юноши, глаза блеснули за стеклами очков. Ну ничего, еще посмотрим, кто кого. Он может многое. И чтобы заполучить Ивана этот молодой человек был готов на почти на все.

И если отнять его у всех не получается, что если отнять всех у него?..

П/А:

* - стихотворение Д.Попова
** - стихотворение К. Симонова
*** - нота МИД Германии об объявлении войны СССР от 21.06.1941
**** - имеется ввиду Ю.Б. Левитан, главный диктор советского теелвидения
***** - объявление Ю.Б. Левитана о начале войны
****** - И.Шубин "Битва за Москву"
******* - эти слова приписываются и Отто фон Бисмарку, и Черчиллю, есть версия, что это исконно русское выражение, наподобие пословиц и поговорок
******** - Ю.Дронина "Прочности вечный запас"
********* - стихотворение С. Орлова

0

7

Веха пятая.
23 апреля 1992 года, Подмосковье

Река несла по ветру льдины,
Была весна, и ветер выл.
Из отпылавшего камина
Неясный мрак вечерний плыл.
И он сидел перед камином,
Он отгорел и отстрадал
И взглядом, некогда орлиным,
Остывший пепел наблюдал.
В вечернем сумраке всплывали
Пред ним виденья прошлых дней,
Будя старинные печали
Игрой бесплотною теней.
Один, один, забытый миром,
Безвластный, но еще живой,
Из сумрака былым кумирам
Кивал усталой головой...*

Иван сидел в кресле в гостином зале своего большого дома. В камине весело потрескивал огонь. За окном пускала повсюду свои корни новая жизнь. Пришла красавица-весна, тут и там виднелись проталинки – следы этого прекрасного времени года. Времени года, когда все дышало чем-то новым, постоянно слышалось веселое журчание ручейков – смех месяца апреля. Но смеха людского слышно не было. В то время было тяжело смеяться. А в природе по-прежнему все было невероятно красивым, свежим, молодым.

Россия же впервые так почувствовал свой возраст. Он дряхлый немощный старик в теле молодого мужчины, смирившийся со своей судьбой, которая сейчас вытворяла такие кульбиты, что даже бывалого Ивана потряхивало на поворотах. А еще он был уродлив сейчас. Уродлив в своей немощности и беспомощности.

Внешне он был безобразно худ, в некогда здоровом теле не осталось и намека на былую силу и мощь, лицо имело странный землистый оттенок. Одежда была поношенной и грязной. Но самым страшным было не это – самым страшным были его глаза: потухшие, покорные, безразличные. Они редко когда у него бывали такими. Хотя сейчас повод был. Он все потерял. Потерял все и всех, что у него было. И когда-то большой общий дом, наполненный смехом, голосами, шутками и весельем, вмиг опустел и стал беззвучным.

Тишина давила своим грузом, била по ушам, как молот по наковальне. Она была настолько непривычно давящей, что где-то в области груди отчаянно что-то сжималось, а дыхание сбивалось, будто после бега. А еще глаза щипало от непролитых слез. Ивану иногда очень хотелось заплакать, но у него это не получалось уже веков семь. И ему ничего не оставалось, как тереть эти самые глаза, выдавливая из-под век скупые слезы и злиться, злиться на самого себя.

Сколько он вот так сидел в этом кресле? Час? День? Год? Вечность? Он не знал. Время превратилось в какую-то непонятную тягучую субстанцию, которая то ползла со скоростью нездоровой черепахи, то ускорялась до скорости света. И поэтому определить наверняка, какой сегодня день, Иван не мог. Сейчас, к слову, он вообще мало что мог. И также к слову, его это почему-то мало беспокоило. Было все равно. Может быть, ему бы и было больно, но почему тогда он не чувствовал боли у тех, кто уходил от него тогда на «параде суверенитетов» год назад.

Вообще называть все это «парад суверенитетов» Иван считал чем-то богохульственным и где-то даже кощунственным. У него был Парад Победы. А тут «парад суверенитетов». Иван был в растерянности.

Он чувствовал, что никогда так еще не отставал от вертящихся вокруг него событий. А мир словно насмехался и только увеличивал скорость. И в безобразно одноликую массу слились лица бывших друзей и нынешних врагов, смех радостный и смех издевательский, скорбь настоящая на чистых лицах и лживые фальшивые сочувствующие физиономии. Он перестал различать.

Из мира черно-белого контраста, где были капитализм и коммунизм, он пришел в мир оттенков и полутонов, где все казалось до неприличия новым и непривычным. Иван чувствовал, что катится вниз по наклонной со скоростью свободного падения, и Россия никак не мог найти кнопку «стоп». И не было рядом никого, кто бы помог ее найти. А раньше, год назад они были. Иван точно помнил, что были! Но они исчезли с просто-таки возмутительно быстрой скоростью, а Иван только и успевал, что кивать на каждый прощальный хлопок дверью. И только одна мысль вбивалась в его голову ржавыми гвоздями: «А были ли они вообще в его жизни?». Просто события этого «парада» казались русскому настолько ошеломительно внезапными, что затмевали собой все: чувства, эмоции, воспоминания.

Друзей бывалых вереница,
Врагов жестокие черты,
Любивших и любимых лица
Плывут из серой темноты...
Все бросили, забыли всюду,
Не надо мучиться и ждать,
Осталось только пепла груду
Потухшим взглядом наблюдать...**

декабрь 1991, Москва

Год назад Иван остался один.

Ушли все. Все, кем он дорожил и с кем, как ему думалось, он будет жить вечно вместе. В мыслях он все еще продолжал жить с теми, кто его не предаст и кого не предаст он сам. Ему так и вправду казалось. Но он ошибался. Предали они. Предал и он. И вообще вышло все как-то до больного быстро и не мучительно. Ему казалось, что он будет по меньшей мере скучать или сожалеть, по крайней – биться в истерике, оплакивая слезами семьдесят лет их общей истории. Но этого всего не было. Он лишь со спокойным выражением на лице наблюдал за тем, как к нему в кабинет по очереди заходят его…кто?

Братья? Друзья? Родные?

Иван не был сейчас уверен в том, что они были ему кем бы то ни было.

Заходят…страны.

Да, страны. Это, наверное, в данном случае наиболее подходящее слово. И страны эти приносят ему декларации о суверенитете, которые он подписывал ни разу не дрогнувшей рукой. На лице застывшая натянутая улыбка, движения механические, глаза пустые и чувства на нуле. Хотя было то, в чем Иван даже самому себе не хотел до конца признаваться.

Он чувствовал облегчение.

И это чувство ни с чем не перепутаешь.

Это было облегчение.

И Иван задавался вопросом, неужели они друг другу настолько приелись, надоели, опротивели. Неужели они настолько устали друг от друга, что никаких сил больше не оставалось? Ведь люди…Люди не хотели распада, тогда почему ему было настолько легко, когда они уходили? Настолько же легко, насколько было и им.

Абсолютная взаимность и единение.

Давно этого не было. Последние годы они только ругались и грызлись между собой. А грызня в одной стае – вещь недопустимая.

Может, оно и к лучшему?.. В любом случае, сейчас было рано о чем бы то ни было говорить.

Было рано судить их, было рано винить себя. Все будет потом. Если будет «потом», конечно.

Последним пришел Казахстан, и только тогда Иван почувствовал нечто похожее на глухой отзвук боли где-то в области сердца. И вот почему.

Аслан пришел к нему ранним утром 16 декабря***. Поначалу он также ничего не чувствовал. Пришла еще одна страна. С декларацией. Нужно подписать. Все. Но потом…Потом Иван заглянул ему в глаза. Что поразило его больше всего в этом юноше, так это то, что он единственный, кто не отвел глаза в сторону.

Ведь даже Костя с Колей стыдливо упирали взгляд в пол, будто это они были во всем виноваты и говорили таким тихим жалобным голосом. Иван в тот момент их возненавидел. За жалость, за это пресмыкание сейчас перед ним, когда он прекрасно знал, стоит им лишь выйти за дверь, они вздохнут с облегчением. Как и он сам. Иван больше не испытывал к ним тех чувств, что были раньше. Они были для него двумя из одиннадцати, кто пришел с суверенитетом и ушел, осторожно прикрыв за собой дверь. Однако в тот момент это совсем не пугало русского. Пугать это его будет потом, наверное. Опять - таки же, если будет это самое «потом».

А Аслан…Что же с ним было не так? Он смотрел прямо в глаза Брагинского и протягивал ему лист обычной бумаги.

-Здравствуй, Иван, - только кивнул казах и выжидательно посмотрел на русского.

Что он от него хотел?

Подписи под документом?

Иван в этом очень сильно сомневался. Брагинский внезапно дрожащей рукой поставил очередную закорючку под текстом о декларировании независимости. Красивая подпись, ровная, четкая. За последние месяцы Россия успел возненавидеть все в этом несчастном росчерке: свой каллиграфический почерк, свою фамилию, имя и отчество.

Одиночество. Одиночество. Одиночество.

Вот что говорили его инициалы. Не просто говорили, а кричали.

Подписал и протянул лист обратно. Аслан подался навстречу, но тут же отпрянул, увидев, как трясется рука с декларацией у России. Казахстан внимательным взглядом изучил Ивана: напряженная поза, корпус сильно наклонен вперед, руки трясутся крупной дрожью, а зубы сжаты настолько сильно, что было заметно напряжение скул. И только глаза были опущены вниз.

Интересно…

Иван терпеливо ждал, пока у него возьмут этот треклятый лист. Но его никто не спешил забирать.

Какого черта?

Напряжение последних дней сейчас обрушилось на Россию в один миг, заставляя осознать, как он устал. Рука дрогнула, и лист, плавно проплыв по воздуху, спикировал на пол, под ноги Аслана.

Россия сцепил руки в замок и начал рваными, резкими движениями сжимать и разжимать пальцы. Раздался характерный хруст, и Иван поморщился. Ему никогда не нравился этот звук.

Господи-господи-господи, о чем он сейчас думает?!

Глаза судорожно бегали из стороны в сторону, строчки документов скакали, превращаясь в бесформенно-бессмысленную массу изломанных линий. Взгляд пытался зацепиться за что-то…Что-то такое, что помогло бы ему понять, что он в трезвом уме и твердой памяти. Но строчки продолжали прыгать перед глазами, документов было слишком много, а руки безбожно тряслись. Очень сильно, как у какого-нибудь паралитика.

И еще Аслан.

«Что он стоит?

Что ему нужно?

Ему что-то нужно?

Почему? Зачем?

Я что-то сделал не так?

Господи, да что я сделал такого, что они все?.. »

Иван прижал ладони к лицу и с силой надавил на глаза. Под веками разноцветными всполохами зажигались и угасали разноцветные круги. А ладони, сжимающие лицо, тряслись немилосердно. Голова, кажется, тоже. От чего? От ладоней или просто?...

«О чем я думаю?

Почему я это думаю именно сейчас?

Зачем теперь думать, когда не о ком и не о чем?..»

- Я понимаю, Иван, - раздался тихий голос казаха прямо у него над ухом. Россия от неожиданности вздрогнул и резко повернулся в сторону источника звука. Аслан нависал над ним: черные волосы растрепались, раскосые глаза метались по лицу русского, будто пытаясь там что-то отыскать? Что?

Иван не расслышал слова Аслана. Кровь бешено понеслась по венам, сердце бухало где-то в ушах, внутренности противно сжимались. Его затошнило. Ему было плохо. Очень.

- …понимаю, Иван.

«Понимает?

Кто понимает?

Кого понимает?

Как можно понять меня, отчаянно кричало все внутри Ивана, если я сам себя не могу понять ?

Как можно понять тот ком нервов, эмоций и мыслей?

Что вообще сейчас можно понять?

Этого нельзя понять. Нельзя!

Боже, я схожу с ума.

Я. Схожу. С. Ума».

Россия дернулся и вскочил с кресла, пятясь назад. Аслан приближался. Иван панически подумал о том, что нужно бежать.

«Бежать!

Бежать. Скорее.

Нужно бежать!

Зачем бежать?

От кого?

От себя?..»

- НЕТ! – голос прорвался сквозь толщу боли и безразличия, как первый крик ребенка после рождения. Он сейчас словно родился заново. Вместе с новым криком. Молодой светловолосый мужчина сжал голову ладонями и сполз на пол по стене, прижимая голову к коленям и что-то тихо-тихо говоря сам себе.

Аслан возвышался над ним, тщетно пытаясь скрыть торжество в своих глазах. У него вышло. Этот чертов мерзавец наконец-то чувствует. Как же он боялся, что Иван больше не сможет…

Как же он боялся, что он больше не сможет чувствовать ничего.

И Аслан сидел рядом с ним, сжимая в ладонях растерянное лицо русского, и смеялся сквозь слезы.

Смеялся смехом Ивана и плакал его же слезами, потому что сам Россия сейчас этого сделать не мог.

И покрывал короткими рваными поцелуями лицо России, оставляя мокрые дорожки от слез на его бледном лице.

- Ну же, Иван, ну же!...Я прошу тебя, Иван, давай! – умолял Аслан, а Брагинский сидел и расширенными глазами смотрел на этого молодого юношу и понимал, что Аслану нужно было от него. И это было так просто. И так красиво. И Иван не мог этому не улыбнуться.

- Живи, Иван, слышишь меня?! Живи! Цепляйся, держись, не сдавайся, прошу. Я не выдержу, если…Слышишь?!

Он встряхнул русского за плечи, снова приближая свое лицо к лицу русского. И Ивану казалось, что он видит в глазах казаха тот самый золотистый свет. Он видел его давным-давно, он точно помнил, что видел.

«От людей не отворачивайся. Ты особенный, знай это. И борись за себя, за свою непохожесть, за себя борись. Изо всех сил, Ваня, а когда совсем невмоготу будет, меня вспоминай. Сжимай зубы от злости на меня и круши врага…»

Иван мог бы сказать Аслану многое. Сейчас можно было столько ему всего сказать, но вместо этого…Россия положил руку на затылок Аслана и прижал свои губы к его, целуя больно, жадно, остервенело сминая мягкие губы. Аслан не делал попыток отстраниться или вообще каким-нибудь образом оказать сопротивление. Он только прижался крепче к Ивану и сильнее стянул волосы на затылке русского. Сейчас им было хорошо. Остальное – неважно.

~*~*~*~

Америка сильно удивился, когда дверь в дом Ивана оказалась незапертой. У них была назначена встреча. Рейган его попросил уладить кое-какие детали последнего соглашения. Альфред же смаковал свою победу, испытывая ни с чем не сравнимое головокружение от победы, от предвкушаемого полного подчинения России. Совсем скоро Россия будет принадлежать только ему. Он смог! Он, черт все дери, смог избавиться от всех его прихвостней, от тех людей, что так мешали Альфреду наслаждаться обществом Ивана. От тех, кто мешал Альфреду быть центром Вселенной Ивана. И как же он был рад. Рад, как никогда. В сравнение шла только война за независимость, да и то…Ведь еще немного, и русский сдастся ему. Сам Россия будет ползать у него в коленях, и смотреть на него снизу вверху своими прекрасными глазами.

Обязательно. Обязательно такое скоро будет. Он все для этого сделал. Дело оставалось за малым. Он это чувствовал.

Но чертова дверь почему-то сбивала с толку.

Рой мыслей, разных, но одинаково страшных, пронесся в его голове. Испугавшись, он кинулся в кабинет, то и дело выкрикивая имя Ивана.

Ведь не мог же он с собой что-то сделать? Ведь не мог же?

Ворвавшись в его кабинет, Альфред остолбенел, увидев расстилавшуюся перед ним картину. Иван и Аслан самозабвенно целовались, не обращая на него ни малейшего внимания. А Аслан смотрел на него через плечо Ивана.

«Сука. Ненавижу. Ненавижу этого гребанного азиата!»

В карих глазах непоколебимая уверенность. Только в чем? А еще Альфред читал в его глазах то, чего долгое время понять не мог.

В них была победа.

Точнее, ее предвкушение.

Но это неправильно! Это он, Альфред, кто предвкушает победу! Он! Почему же?..

В тот момент он посчитал это своим бредом. Потому что Иван проигрывал по всем фронтам. О какой победе могла идти речь? Ответ будет дан ему через долгие двадцать лет. А тогда Альфред стоял и только и мог, что открывать и закрывать рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но не мог. Руки его опустились, а глаза продолжали смотреть на этих двоих, заставляя Альфреда вновь ненавидеть Ивана.
Почему он такой? Даже когда он вчистую проигрывает, почему он такой?..

Невозможный.

~*~*~*~

Куда неслись его мечтанья?
Пред чем склонялся бедный ум?
Он вспоминал свои метанья,
Будил тревоги прежних дум...
И было сладко быть усталым,
Отрадно так, как никогда,
Что сердце больше не желало
Ни потрясений, ни труда,
Ни лести, ни любви, ни славы,
Ни просветлений, ни утрат...

Из отпылавшего камина
Неясный сумрак плыл и плыл,
Река несла по ветру льдины,
Была весна, и ветер выл. ****

С тех пор прошел ровно год, и Иван сильно изменился. Эмоции и чувства стали для него непозволительной роскошью. И он был по-прежнему слаб, он не знал, что делать с тем, что произошло. Но та встреча с Асланом…Она заставила его понять, что сдаваться ему не стоит. Ведь он никогда не сдавался. Чем этот раз отличается от предыдущих? Что, его никогда не предавали? Или он никогда не предавал? Нужно было двигаться дальше, а пока…Пока он будет сидеть перед камином и ждать, терпеть. Он это очень хорошо научился делать. И он найдет выход. Непременно найдет. Нужно было только время. Было ли оно у него? Иван уже ни в чем не был уверен, но попробовать можно было. Можно было рискнуть. И он будет рисковать.

Ему нужно было срочно научиться не чувствовать абсолютно ничего, кроме жажды жизни. Ему нужно понять это. Нужно.

А сейчас он будет сидеть и до конца осмысливать то, что он остался один, что рассчитывать придется только на самого себя, что все те, кто ушли, возможно, были правы, что он был прав, когда их отпускал. Он отпускал свою старую жизнь, чтобы начать новую. Так?

4 октября 1993 года, 9:20 утра, Москва, Белый дом

Как страшно жизни сей оковы
Нам в одиночестве влачить.
Делить веселье — все готовы: —
— Никто не хочет грусть делить.

Один я здесь, как царь воздушный,
Страданья в сердце стеснены,
И вижу, как, судьбе послушно,
Года уходят будто сны.



Россия слушал, как танки выпускают двенадцать разрядов прямо по верхним этажам Белого дома. В этот момент у него внутри тоже что-то взрывалось, и ему отчаянно сейчас хотелось быть в другом месте. Где спокойно. Где свои не стреляют в своих. Где одна власть и один рад. Где единство, а не раскол.

Если вы спросите, на чьей стороне был тогда Иван, он вам ни за что не ответит. Потому что Родина всегда стоит на стороне народа. Это власть, кто выбирает сторону, а он не выбирал. Он всегда был с людьми, со своим народом, который сейчас был поделен пополам, и Иван не мог занять ничью сторону. Ему, как и во времена Смуты, как и во времена Гражданской войны, так и сейчас оставалось лишь наблюдать. Наблюдать за тем, как Ельцин что-то говорит в интервью какому-то телеканалу; как танки Т-80 таманской дивизии окружают Белый дом, как выпускают по нему заряды, и верхние этажи красивой белой высотки полыхают заревом огня, сменившегося вскоре угольно-черными разводами; потом он видел, как туда подъехали отряды «Альфа» и «Вымпел»; как руководство последнего со скандалом отказалось выполнять приказ взять Белый дом штурмом; как потом у сотен человек, выходивших из здания Верховного Совета отнимались документы; как около шести часов вечера из здания службой безопасности президента были выведены Руцкой и Хасбулатов…

Снова столько событий, так много, что Иван не успевает фиксировать их в своей голове. Кто, что, за чем…Все крутилось, вертелось вокруг него в бешеном ритме, тут и там крики, возгласы, брань, смех, порох, танки, белое здание, люди, смерть, жизнь, и Россия посреди этого всего. Как только Ивану начинало казаться, что он выплывает из этой бесконечной трясины разброда и шатания, его втягивало туда по новой и накрывало с головой. И он никак не мог выбраться, и из-за этого откуда-то из глубины поднималась неконтролируемая паника. Он теперь один. И никто не поможет. Так тяжело и непривычно.

А вдруг?..

А вдруг?...

Господи, а вдруг, не дай Бог, чего…

9 августа 1999 года, Москва, Кремль

Знать, у всех у нас такая участь,
И, пожалуй, всякого спроси —
Радуясь, свирепствуя и мучась,
Хорошо живется на Руси.******

Иван послушно стоял перед Президентом, не смея сказать ничего лишнего. Его должны были представить новому Председателю Правительства (какому по счету? Иван сбился со счету на шестом). В помещение вошел среднего роста человек со складным телосложением, голубоглазый блондин с тонко-плавными чертами лица. Если Брагинский помнил все правильно, то сейчас перед ним стоял бывший руководитель ФСБ Владимир Владимирович Путин. Взгляд у этого человека был колючий и жесткий, но прямой и уверенный. Именно в тот момент Россия понял, что перед ним стоит не премьер-министр, а будущий руководитель страны. И неважно, в какой должности.

- Пора бы вас уже представить друг другу, - сказал Борис Николаевич грудным голосом. Выглядел он плохо, особенно в последнее время. Это было видно невооруженным взглядом, и Иван понял все с первых слов нового премьера:

- Здравствуй, Иван. Рад знакомству. Надеюсь, сработаемся, - голос твердый и четкий, каждое слово словно рубилось. Иван посмотрел на протянутую руку и после секундного замешательства пожал ее.

Рукопожатие вышло твердым и жестким. Иван сейчас ничего не хотел говорить, и ничего не хотел загадывать, но, кажется, он видит выход из этой ямы.

После разговора с Президентом они с премьером покинули кабинет Ельцина и пошли медленным шагом по бесконечным коридорам Большого Кремлевского дворца. И ноги сами понесли Ивана в Андреевский зал, его любимый после Георгиевского. Возможно, это банально. Но кто не любит Георгиевский зал? А Владимир следовал за ним. Они остановились ровно в центре, по бокам высокие арки из червонного золота, впереди полотнище горностаевого цвета с Всевидящим Оком в лучах солнца, а в глубине позолоченный величественный трон, в котором так любил восседать когда-то Николай I, который очень любил этот зал. И зачастую они были здесь с Иваном, обсуждали государственные дела, либо просто говорили о жизни, без придворных, в полной тишине, и эхо их голосов раздавалось под высокими позолоченными сводами расписного потолка. Здесь была потрясающая акустика. И еще слышался запах краски, все казалось немного глянцевым и новым – недавно окончилась реставрация.

Новый премьер хранил молчание, но Иван чувствовал на себе пронзительный взгляд льдистых глаз. Повернувшись к нему лицом, Россия смотрел долго и изучающе.

- И как Вам?

Стоящий напротив него человек усмехнулся, давая понять, что понял, о чем идет речь, но все же произнес:

- Отличная работа реставраторов, по моему мнению.

- У нас всегда были хорошие реставраторы, - согласно кивнул Иван, не сводя с него взгляда.

- Но нужно еще многое сделать, чтобы закрепить то, что имеется и не допустить дальнейших разрушений. Трещины появляются очень легко. И бегут быстро. Так, что не догонишь. Нужен сильный устойчивый центр, трещин тогда будет меньше, - человек стоял прямо, расправив плечи и сложив руки за спину.

- Поэтому нужны хорошие реставраторы. Чтобы они не допустили этого, - аметистовый взгляд столкнулся с льдисто-серым.

- Я постараюсь быть хорошим реставратором , - губы растянулись в улыбке, которая была подхвачена смехом Ивана. Он отражался от стен и летел ввысь, так высоко, что его почти не было слышно. Но они его слышали.

На выходе из зала Иван оборонил:

- Люди…

Но идущий рядом с ним мужчина его мягко перебил:

- Русский народ через многое прошел и много вытерпел. Он редко жил, по большей части, выживал. Но разве они были несчастливы? Знаете, у Есенина, «радуясь, свирепствуя и мучась, хорошо живется на Руси».

- А я не хочу, чтобы так, - тихо сказал Иван.

- Будем работать над этим, - только и сказал мужчина.

А что еще ему оставалось? В тот момент важно было остановить ненавистный «парад суверенитетов», и он был остановлен. Не столько усилиями власти, сколько волей самого народа, который в очередной раз сказал, что готов жить в этой стране, готов бороться за нее и за свое будущее. И пусть будет не просто. Но они будут пытаться.

декабрь 2008 года, Нью-Йорк, штаб-квартира ООН

Высокомерьем дух твой помрачен,
И оттого ты не познаешь света.
Ты говоришь — моя страна грешна,
А я скажу — твоя страна безбожна.
Пускай на нас еще лежит вина, —
Все искупить и все исправить можно.*******

Альфред ненавидел. Присущий ему вечный юношеский максимализм заставлял всю его натуру ненавидеть так же страстно и яростно, как и любить. Но беда была в том, что ненавидел и любил он одного человека. Который сейчас сидел напротив него и что-то тихо говорил на ухо Китаю. Эти двое последние лет десять просто выводили его из себя. Китай со своим «экономическим чудом», основанном на рабстве, и Россия со своими имперскими замашками без имения империи. И даже здесь, дома у Америки, они вели себя непозволительно нагло. Позволяли себе опаздывать, говорить во время «минуты тишины, данной на обсуждение», смеяться в голос во время решения важных проблем. Но что больше всего угнетало Америку, так это то, что Российская Федерация сидел в кресле постоянного члена Совбеза ООН. В смысле, продолжал сидеть. Америка помнил, как в этом кресле сидел еще РСФСР, представитель от СССР, как раньше, когда он еще был совсем маленьким, только в другом зале сидел Российская Империя, представляющий собой глобальную геополитическую силу, как еще раньше…

В общем и целом, русский был поразительно постоянен. В своей степени влияния на окружающих. И если вечный вопрос философии заключается в поиске смысла всего сущего, то вечный вопрос Альфреда Джонса звучал примерно так: «Почему Россия всегда такой значимый, значительный?». И еще с кучей дополнений к нему: «Почему он всегда восстает из пепла, как феникс? Почему он восстает сильным и могущественным, а не разделенным на части со сломленным духом? Почему его мнение всегда так ценно? Почему он так влияет на окружающих? Почему?.. Почему?..». Этих самых «почему» было превеликое множество. И одно из самых последних: «Почему Россия игнорирует его?». Господи, как же это бесило. Заставляло кровь бурлить, жидким металлом несясь по венам. Он напоминал сам себе комок раскаленных до предела нервов. Что же этот чертов русский с ним делал?

Обсуждался вопрос поставки новой партии гуманитарной помощи пострадавшим от тропического циклона в Мьянме и от землетрясения в Китае.

- Направим три самолета в Мьянму, и один в Китай, - мигом распорядился Альфред, выныривая из пучины своих мыслей и возвращаясь к теме встречи.

Ответом ему послужил насмешливый взгляд и иронично приподнятая бровь русского.

Ну что?

Что ему теперь не нравится?

- Могу поинтересоваться, Джонс, почему такая разница? – голос насквозь пропитан ядом, и эти ядовитые слова с болью вонзались в американца.

Ну почему Иван вечно вот такой идиот? Почему ему нужно быть в каждом месте затычкой? Почему просто не согласиться? Ведь это всего лишь чертовы природные катастрофы, а не дележ территорий!

- Ты предпочитаешь, чтобы у твоего любовничка было все по высшему разряду? А бедной Мьянме загибаться? – прошипел Альфред, сверкая на русского глазами из-за стекол очков.

Китай дернулся, чтобы что-то возразить, но Яо пока был слишком ослаблен из-за недавней катастрофы. Вместо него сказал Россия:

- Просто разрушения… - начал он, но его перебили.

- В Мьянме погибли 135 тысяч человек, а в Китае 70 тысяч! Против фактов не пойдешь, Брагинский! – торжествующе выкрикнул Америка, изучая русского каким-то жадным, голодным взглядом. Англию, который сидел рядом с Альфредом, даже передернуло.

- Америка, ответь мне честно, ты на самом деле такой идиот или только прикидываешься? – спокойно среагировал на его выпад Иван, обдав американца ледяным взглядом. - Ты и вправду не понимаешь, что в Мьянме практически ликвидированы все последствия разрушений, а в Китае их только-только начинают устранять? И что последствия землетрясений более серьезные, чем последствия любой другой природной стихии? Не понимаешь?

- Не смей читать мне лекции, Россия! – раздраженно вскричал Америка, поднимаясь со своего места и мрачно нависая над столом.

- Я не читаю лекций, Америка. Твоим обучением, к счастью, я не занимаюсь. Это вроде бы по части Англии, если я не ошибаюсь. Попроси потом его ликвидировать пробелы в твоих знаниях в области географии, - в голосе смешинки, а в глазах пляшут странные, до этого не замечаемые никем, золотистые искорки.

Эти золотые крапинки впервые заметил Казахстан двадцать лет назад. С тех пор они не исчезали.

Зал погрузился в абсолютную тишину. Было слышно только тиканье часов и неровное дыхание собравшихся. Франция обеспокоенно переглядывался с Англией. Китай смотрел в одну точку с непроницаемым выражением лица. Он и его эмоции оставались загадкой для всех присутствующих. Все-таки закрытые страны всегда вызывали неподдельный интерес. И Англия сейчас многое бы отдал только за то, чтобы понять, о чем думает китаец. Наверняка, о России. Насколько Артур знал, у этих двоих все прекрасно и целиком и полностью взаимно. Несмотря на все попытки Альфреда найти в этом во всем какой-то другой подтекст, было видно, что эти две страны были не только партнерами, но и просто чувствовали себя более чем комфортно в обществе друг друга.

Артур отлично помнил, как Альфред семь лет назад ворвался к нему в дом без всякого предупреждения, и уже в тот момент Керкленд понял, что случилось нечто серьезное. Несмотря на все недостатки Альфреда, он всегда имел понятие о правилах делового этикета и предупреждал, когда собирался приехать к кому-либо. Он тогда сидел перед ним и перескакивая с предложения на предложение, проглатывая слова и с непередаваемо шоковым выражением на лице говорил о том, что Китай и РФ подписали договор о добрососедстве и о создании ШОС. Артур тогда тоже принял эту новость очень тяжело. В их так тщательно и долго выстраиваемую картину Нового мира вклинивались новые обстоятельства и вырисовывались, пока еще смутно и незаметно, противники. Тогда Артур еще не знал, к чему это все приведет.

А сейчас… С каждым годом все хуже. Все ярче и заметнее становились эти двое на общем фоне. Где прежний нищий, немощный Китай? Где прежний разбитый, лежащий в руинах бывшей империи, Российская Федерация? Их больше нет.

А градус напряженности тем временем резко скакнул вверх до отметки «критический». Америка и Россия уже в открытую переругивались, не скупясь на разнообразные оскорбления, и, что ожидаемо, вскоре перешли на личности.

- Ты мне говоришь о морали, Брагинский? О благе? О справедливости и добре? Мне это не может говорить тот, чьи руки по локоть в крови чужих стран! Ты не просто бился с другими, ты убивал! Ты! Это был ты, кто участвовал в расправе над Византией, ты, кто уничтожил Орду, ты, кто убивал раз за разом Османскую империю, ты, кто уничтожил Пруссию, ты, кто четвертовал Польшу! Это чудовищно, Брагинский, слышишь меня?! – в сердцах кричал Америка, потеряв все остатки самообладания.

Россия смотрел на него нечитаемым взглядом, сложно было в тот момент сказать, о чем он думает. Англия только не уловил вот этот момент: Брагинский стоял на противоположном от Альфреда конце зала, но в следующий мигу он уже был на расстоянии вытянутой руки, которой он и сжимал горло американца. Франция и Англия повскакивали со своих мест и замерли в напряженных позах.

- Отпусти его, Иван, - настойчиво произнес Франциск.

Но Россия не слушал. Он продолжал сжимать горло американца, из которого вырывался противный сдавленный хрип. Тонкие пальцы блондина впились ногтями в руки русского, но тот словно ничего и не чувствовал.

- Ты, подлая лицемерная свинья, что же ты меня не обвиняешь в том, что я спас твоего обожаемого братика от Османов и Наполеона? Что я спас все ваши задницы от Гитлера? Что же ты молчишь? Отвечай! Не можешь? Бедный, бедный Америка. Ты малолетний самовлюбленный идиот, который сейчас пытается выпендриться передо мой, демонстрируя обширные познания во всемирной истории. И знаешь, какая неувязочка? Именно "познания", потому что тебя в тот момент даже в планах не было, - Иван ослабил хватку, и Америка упал мешком на пол, отчаянно хватая ртом воздух. Лицо покраснело, на горле алели следы от пальцев русского. А на глазах выступили слезы обиды.

Почему он так?

Почему он так с ним?

Почему он так с ним всегда поступает?

Обида мутной пеленой застилала глаза, и Альфред сам уже не помнил, как рывком повалил Россию на пол и нанес русскому точный удар в челюсть. От методичного избиения Ивана спасли Франция с Англией, которые за локти оттащили брыкающегося Америку от России.

- А ну прекратили, живо! – рявкнул Англия, зло переводя взгляд с одного возмутителя спокойствия на другого. Все это напоминало ему события давно минувших дней. Так они не сталкивались со времен "холодной войны". Что за черт?

Иван, потирая ушибленное место, быстро поднялся на ноги, косо поглядывая на Китай. Тот продолжал восседать с независимым видом, но во всей его позе читался немой укор.

Да пошло оно все к черту, подумал Иван, садясь обратно на свое место и впериваясь взглядом в стену.

- Я ненавижу тебя, Брагинский. Ненавижу. Что у тебя вместо сердца? Ледышка или камень? А может, пустота? Знаешь, кто ты, Иван? Ты монстр. Монстр с грехами на плечах. И искупать ты их будешь вечность, а может и дольше, Брагинский, – Америка говорил негромко, но на удивление внятно и четко, спрятав взгляд за ресницами.

Он и сам понимал, что сейчас явно погорячился и сказал лишнее. Но ему было больно! Почему никто не хочет подумать о том, каково ему? Каково ему, когда самый любимый на свете человек не замечает, притом ни в грош не ставя?

- Когда такое говорят, обычно смотрят в глаза, Америка, - таким голосом можно было погрузить весь мир во второй Ледниковый период.

Американец не мог видеть выражение лица русского в тот момент, о чем он очень сожалел. Но сил не оставалось.

- Смотри мне в глаза и повтори еще раз! - голос России прозвучал громовым раскатом в небольшом зале.

Температура в зале резко упала на несколько градусов, дыхание выходило из легких облачками пара. Франциск с ужасом смотрел, как тень залегла под глазами Ивана, как их затянули ледники севера, как весь холод и мрак выходил из него наружу, заставляя стены покрываться прозрачной коркой льда, воздух звенеть от напряжения. Франциску это до боли напоминало то давно ушедшее, что он так хотел и не хотел забывать.

Руки России были сложены в замок и спокойно лежали на документах, которые…

- Господи Боже… - проговорил Англия, неверяще смотря на то, как бумаги покрываются инеем.

Что за дьявольщина?

Слова Брагинского казались на слух очень тяжелыми, мрачно падая на присутствующих каменными глыбами, перекрывая все аргументы.

- Мне есть, что искупить и я искуплю все до последнего. А ты, Джонс, погряз во лжи и мраке. И твоя вера, нарисованная на долларах, тебе уже точно не поможет. А у меня вера есть. Не только в церквях и храмах. Она в людях. В каждом из них. И если я и буду искупать грехи перед кем-то, то не перед вами, лживыми лицемерными животными, а перед людьми. Как ты смеешь читать мне нотации, если даже не смеешь смотреть мне в глаза? Этому есть название, Джонс, - трусость. А я никогда не ценил, не любил и не обращал внимания на трусов, Америка. Поэтому, чтобы изменить наши отношения, придется начать с изменения самого себя.

Альфред сквозь пелену слез смотрел на лежащие перед ним документы. То, что ему сейчас говорил Иван... Он не помнил, когда в последний раз в своей жизни он чувствовал такую боль, горечь и обиду. Да и было ли такое вообще?

За что?

- Всех благ. А я вынужден удалиться, - с прежним непроницаемым видом произнес Иван, методичными движениями складывая свои бумаги в дипломат и выходя из кабинета. Дверь за ним еще не успела захлопнуться, как следом вышел из кабинета и Китай, так и не проронив ни слова.

В тот момент Артур понял, что мир окончательно и бесповоротно продолжал раскалываться. Нет, не на Добро и Зло, как потом это назовет победитель Большой Игры. Пока мир раскалывался надвое. И неумолимо приближалась битва под пока еще едва слышные барабаны войны.

П\А:

* - А.Блок "Одиночество"
** - оттуда же
*** - день объявления независимости Казахстаном
**** - А. Блок "Одиночество"
***** - М. Лермонтов "Одиночество"
****** - С. Есенин "Спит ковыль..."
******* - А.Ахматова "Высокомерьем дух твой мрачен..."

0

8

Эпилог.
февраль 2012 года, близ с. Селитренное, Астраханская область*

Ах, метель такая, просто черт возьми!
Забивает крышу белыми гвоздьми.
Только мне не страшно, и в моей судьбе
Непутевым сердцем я прибит к тебе.**

Рядом с неприметным селом в Астраханской области есть небольшой пустырь, а совсем рядом - поле, которое летом расцветает буйным цветом, а зимой напоминает безжизненную ледяную пустыню. Обычно на таких местах – открытых, заснеженных, с корявыми силуэтами деревьев, темнеющими вдалеке, человек чувствует себя неуютно. Холод опоясывает своими путами со всех сторон, проникая внутрь и вырываясь паром из легких вместе с дыханием. Место, ничем не огороженное, со всех сторон обдувалось пронизывающими ледяными струями ветров. Февраль в Поволжье в этом году морозный, в середине месяца ударили морозы под минус тридцать градусов, а снег не прекращал порошить сверху белой крошкой вот уже неделю.

Иван стоял, если точно все измерить, ровно посредине этой заснеженной пустоши. Ноги его утопали в снегу, полы черного зимнего пальто трепыхались под неистовыми порывами ветра, а шарфа, некогда до безумия любимого им, на нем уже увидеть было нельзя. Он больше не носил его. Так уж получилось.

Иван его снял где-то в начале девяностых. Костя тогда ему ничего не сказал, да и Иван сам не спрашивал. Зачем это? От бывшей братской любви остался только призрачный мираж. Коля, правда, все еще был с ним. А на место Константина стремительно встал Аслан. Хотя, о чем тут говорить. Место Кости навсегда останется свободным. А сделанного ни Константином, ни самим Иваном уже не воротишь. Старший же из братьев пытался найти свой путь. И пока по его метаниям было непонятно точно, что он вообще ищет и найдет ли он это загадочное «нечто» когда-нибудь или нет. Хотя метался не только он. Метался и сам Россия, как то завелось с древности, между Востоком и Западом. И только сейчас, кажется, он начал потихоньку идти в выбранном им направлении.

Ивану приходилось прищуривать глаза, которые слезились под дыханием ветра, несущего с собой льдистые кристаллики. Где-то наверху раздался протяжный грудной вой северного ветра, и он опустился резко вниз, поднимая стеной белую пыль, сплетая ее в причудливые узоры, гоняя по всей пустоши.

Русский спрятал руки в карманы пальто и зарылся лицом в меховой воротник. Впереди сквозь белую стену снега он увидел небольшое возвышение – обычная каменная глыба, так же, как и все остальное здесь, покрытая снегом. Иван тяжелой поступью прошел к ней и присел рядом на снег. Рядом показались смутные очертания старого как сам мир духа, Генерала Мороза. Он украдкой следил за передвижениями Ивана.
Здесь дух всегда старался хранить молчание. Иван любил, чтобы тут была тишина. Поэтому Мороз приложил палец ко рту и шикнул на налетевший ветер, приказывая тому убираться восвояси. Белая пелена спала, а ветер стелился по самой земле, только чуть-чуть приподнимая лежащий на ней нежный покров. Взор Ивана тоже прояснился. Он теперь четко и ясно видел перед собой большой камень. Россия снял с правой руки перчатку и легким движением провел по камню рукой, оставляя за собой черную не запорошенную снегом полосу шириной в ладонь. Старый кусок горной породы, под вечно дующими ветрами приобрел причудливую ромбовую форму с гладко-рубленной шероховатой поверхностью. На камне не было никаких символов, надписей. На нем вообще не было ничего.

Но это место для Ивана ценно не камнем, а тем, что под ним.

Кротко улыбнувшись, Иван произнес в пустоту фальшиво-непринужденным голосом:

- Здравствуй, Орда. Как ты? Все так же? Лежишь тут себе, прохлаждаешься, чертов ты сукин сын! А я…а мне плохо, знаешь? – голос, поначалу неестественно-веселый, сорвался, переходя в хрип.

Рядом сумрачным силуэтом парил в воздухе Генерал Мороз, вспоминая тот день, когда они победили этого черноволосого монстра с глазами цвета плавленого золота. Тогда Генерал даже не понимал, насколько это чудовище было дорого Ивану. Но понять вскоре стало делом достаточно простым. Иван приходил на это место, как минимум, раз в месяц. А каждое 11 октября он приносил сюда еще и один красный цветок мака, символ сна и смерти. Мороз знал, что еще древние украшали этими цветами могилы усопших, но Иван всегда приносил только один цветок. Долгое время Мороз, действительно, думал, что этот цветок Иван приносит, чтобы почтить память умершего, но нет.

~*~*~*~

Однажды в очередное пасмурно-хмурое, давно канувшее в лету, 11 октября Россия тихо спросил:

- Ты хочешь знать, почему именно мак?

Дух сделал попытку скрыть проснувшийся интерес, натянув на свое лицо маску полного безразличия: мол, хочешь - говори, хочешь - не говори. Но Иван вмиг раскусил его. Улыбка, печальная и неимоверно красивая, тусклым светом озарила его лицо.

- Это его любимые цветы. Он всегда любил маки. Мы с ним часто бывали в поле на лошадях и когда делали остановку на ночлег, он всегда ближе к ночи приносил эти цветы, разводил огонь и рассматривал их в свете пламени. Однажды я спросил его, почему именно маки. А он ответил, что любит этот насыщенный цвет крови. А я смотрел на этот цветок тогда и боялся. Мне цвет крови не нравился никогда. А вот цвет пламени, который освещал этот цветок, мне полюбился. Потом, когда Петр завез в Россию подсолнухи, я с первого взгляда влюбился в этот цветок. Он мне так напоминал те вечера у разведенного костра... И я часто ставил в вазу маки и подсолнухи, а Франциск всегда смеялся надо мной и говорил, что эта полнейшая безвкусица. Неужели мы настолько плохо вместе смотримся? – рассмеялся надрывным смехом Иван.
Генерал смотрел на него неверящим взглядом и молчал, ошеломленный.

Мальчик-мальчик, ну что же ты так глупо?

Что же ты так глупо влюбился?..

~*~*~*~

И сейчас Генерал и Иван вновь на этом же самом месте. Как всегда одни, с каменным булыжником и сырой землей под ним, там даже костей уже давным- авно не осталось. Что же он никак не успокоиться? К кому или чему он каждый месяц приходит? К комьям земли под ногами? К камню, каждую деталь которого древний дух уже выучил наизусть? К кому?

Иван заметил нахмуренные брови старика, непонимающий взгляд холодных древних глаз.

- Я прихожу не к костям, Генерал, я прихожу к нему, к памяти о нем, понимаешь? – Генерал только кивнул. В подробности вдаваться Иван не будет. Легче просто кивнуть, хотя он и не понимал.

Почему этот светловолосый ангел не отпустит уже от себя этот мрак?

И почему этот черт, лежащий останками праха на дне, никак не отпустит его бедного мальчика?

Генерал часто взывал к миру Духов, взывал к Орде и задавал ему извечный вопрос. Но тот молчал и лишь таинственно улыбался. Конечно! Ему-то уже мало что грозит на этом и на том свете, можно и поиздеваться! А Ивану еще сколько мучиться? Уже шесть веков мается и все никак не успокоится.

Что же ты, мразина этакая, так мучаешь его? Так терзаешь?

И снова вопрос. И снова без ответа.

Только по-прежнему скорбящий Иван с умиротворенно-любовным видом поглаживающий холодную гладь камня, так осторожно, легко, едва касаясь. Словно перебирая воспоминания, драгоценные жемчужины, бережно храня каждое из них, как русалки на дне морском хранят эти красивейшие перламутровые шарики, находя место каждой из них в отдельной раковине или шкатулке, убаюкивая их на ночь и рассказывая им что-то темными ночами.

Глупый, неразумный, любящий так больно и так сильно, что эмоций ни на что больше не остается. Его сердце каждый раз сжимается отчего-то, когда он стоит вот здесь, совсем один, отравленный уже этим одиночеством, его сердце затем начинает биться быстро-быстро, молоточками отстукивая его пульс…Вот же оно, его сердце. Живое, бьющееся, любящее! Почему они все говорят, что у Ивана его нет? Ведь вот же оно! И Иван прижимает руку к груди, распахивая пальто и стягивая в кулак кипельно-белую рубашку. И пусть холод в ту же секунду окутывает его тело, но сердце-то! Оно бьется!

Почему никто не видит? Почему никто не слышит? Не чувствует?

«Дураки они все, Ванечка. Дураки».

Этот тихий, но властный голос, который он не перепутает ни с каким другим. В его голове. Всегда и навечно только в его голове.

Почему так?..

Почему меня никто не понимает? Почему не хотят слушать? И услышать тоже не хотят?

«Они слушают самих себя. Им этого достаточно. А ты, мой мальчик, хочешь, чтобы твой голос заглушал их собственные. Это невозможно, дурачок».

А почему меня ненавидят? Боятся? Сторонятся? Что я сделал такого, что все…

«Ты жил, Ванечка. Всегда жил во имя самого себя и своего народа, а не во имя кого-то из них. Ты не склонялся. Ты боролся. Ты так красив, Ванечка. Ты прекрасен! Почему же ты этого не видишь? Почему сам себя коришь? Все в тебе прекрасно, Ваня. Все-все. Увидь же уже это, наконец, неразумный ты мой».

Иван слушал как всегда внимательно, чувствуя, как на губах его расцветает счастливая улыбка, по-весеннему яркая и открытая, что так чуднО смотрелась среди зимы, сковавшей все в окрУге. Он простоял так еще очень долго, до самых сумерек, обвеваемый злобными холодными ветрами. С распахнутыми полами пальто и широкой улыбкой на губах, привычно не касающейся его глаз, в которых навечно замерла боль потери и боль скоротечной любви, древней, старой и почти сказочно-волшебной, живущей в его сердце вот уже столько, сколько Иван себя помнил. Но было в его сердце и еще кое-что. Тонким золотистым лучиком в его глазах светилась любовь ко всему миру, что его окружал. К миру, который его не принимал и не понимал. Ведь Иван не умел иначе. Он не мог жить, наслаждаться жизнью в мире, который он ненавидел. Чтобы жить и радоваться жизни нужно любить и прощать. Иван всегда верил в мир, ведь давным-давно человек с глазами цвета плавленого золота говорил ему об этом. А тому человеку, ставшему его путеводной нитью, Иван привык верить. Поэтому он искренне считал, что порой самая сильная боль и самые тяжкие испытания в жизни кого бы то ни было (растения, животного, человека, страны...) становятся ориентиром в поиске жизненного пути, указывают единственно верное направление и ведут вперед, к свету, пониманию и прощению. Иван хотел верить в то, что в жизни окружающих его стран есть такие же поворотные моменты в их жизни, которые ведут их по остановкам судьбы, помогая и оберегая. Ведь тогда они тоже полюбят этот мир, возможно уже изрядно прогнивший, но все же имеющий зачатки чего-то прекрасно-светлого и чистого. Иван продолжал верить.

«Они обязательно поймут, Ванечка. Поймут».

~*~*~*~

В России, где-то рядом с Вами

Россия шел по оживленному центру города и со всех сторон до него доносились шумные разговоры, смех и возгласы спешащих куда-то людей. Иван смотрел в их счастливые, а порой не очень лица и видел то, за что он был горд являться тем, кто он есть – Россией.

В этих лицах, таких разных, читались не только людские заботы, печали и радости, но и та любовь, что выше всех мирских утех – любовь к родному: к семье, к дому, к земле, к Родине. И пусть многие из них не любили государство, в котором они живут, пусть говорили что-то плохое о власти…

Но было то, что они любили всем своим существом – Родину.

И Россия всегда старался быть для нас именно Родиной. Не Российской Империей, СССР или Российской Федерацией, а Родиной. Тем, что есть в сердце каждого из нас. Найти это так просто! В улыбках близких, в зеленой листве шелестящих деревьев, в высоком спокойном небе над головой, во всем!..

Даже в самом себе. Ведь для кого-то Вы тоже частичка Родины, частичка родная и близкая.

Просто приглядитесь.

П\А:

* - считается территорией, где раньше находилась столица Золотой Орды - Сарай-Бату.
** - С. Есенин "Ах, метель такая..."

0


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Слеш » Через муки к жизни~Россия–главный~PG-13,миди