Комитет гражданских безобразий

Объявление

 

Товарищи засланцы, забредуны

и мимокрокодилы!
Мы решили сделать доброе дело и сотворить архив, куда принялись таскать понравившиеся фанфики и фан-арты.
Нас уже пятеро отчаянных камикадзе, на все и сразу быстро не хватает, поэтому форум уже представляет собой
не совсем унылое говно. Но если мы совершим подвиг и доведем сие до ума (а мы доведем, и не надейтесь),
то получится конфетка.
************************
Тешим свое ЧСВ: форум КГБ занимает 66 место в категории Манга и Аниме и 2392 в общем каталоге

 

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Слеш » Спаситель~ Нидерланды/Дания, R, Миди


Спаситель~ Нидерланды/Дания, R, Миди

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Название: Спаситель
Автор: logi-max
Бета: Word 2007
Персонажи: Нидерланды/Дания, Дания/Норвегия, Исландия, Швеция и другие
Рейтинг: R
Жанры: Слэш, даркфик, драма, ангст, романтика
Размер: Миди
Описание: Дания после расторжения унии с Норвегией. Нужна ли ему помощь?
Дисклеймер: Хеталия - Химарю, фик - автору, заводы - рабочим
Разрешение на размещение: получено
Ссылка на оригинал: http://ficbook.net/readfic/149225
обсуждение

Отредактировано Ouroboros (2012-08-19 20:07:45)

0

2

Часть 1

«Война закончилась! Она же закончилась уже третий год как!» - это первая мысль, которая посещает Холла, когда его прекрасная и нежно любимая каравелла "Мария" чуть не цепляет днищем мачту одного из затонувших кораблей в бухте Копенгагена. Вернее, затопленных - это был Артур ещё в самом начале всей той наполеоновской заварухи. Почти 10 лет назад он изрешетил город и уничтожил флот Дании практически целиком – легче превентивно выбить противнику зубы, чем потом залечивать укусы – милая тактика, голландец читал дипломатические сводки. Но… он выпрямляется, всматриваясь в отдалённые очертания бухты, теряющиеся в вязком белёсом тумане. Не может этого быть, чтобы они торчали здесь всё это время! Это неправильно, чёрт подери, даже с экономической точки зрения. Чего уж тут говорить об элементарной чести любой морской державы, к которым датчанин причислял себя с такой гордостью.

Его опытный навигатор только разводит руками – фарватер забит, видимость нулевая, так что подойти к причалу не представляется возможным, тем более погода просто паршивая и продолжает портиться с каждой минутой. В воздухе попахивает йодом, и серые чайки с надрывными истеричными криками носятся между мачтами. Нидерланды словно старый морской волк принюхивается к ветру - из Балтики, по всей видимости, приближается шторм, как будто пытаясь прогнать непрошеных гостей. Холл хмурится от этой мысли и всё же решает пристать.

Потемневшие и разбухшие мачты затопленных фрегатов торчат из тёмной грязной воды как скрюченные пальцы утопленников, со скрипом и хрустом цепляясь за гладкие борта корабля, когда Нидерланды сам с филигранной точностью выбирает курс, призывая на помощь всё своё многовековое умение и хладнокровие. Дания поплатится, если он обнаружит на своей каравелле хоть одну царапинку.

Отдав приказ экипажу оставаться на борту, Нидерланды спрыгивает на полусгнившие доски пристани и, не веря собственным глазам, озирается по сторонам. Прибрежные кварталы производят удручающее впечатление – неровные очертания домов теряются во влажной дымке и каждый третий из них разрушен или грозит это сделать, в кучах мусора на улицах шарятся крысы, и Холлу приходится зажать нос платком, чтобы не сойти с ума от гнилостного смрада, почти видимого в воздухе.

Вместо дыма дымоходы на оставшихся домах изрыгают что-то напоминающее вулканический пепел, который грязью оседает на одежде и волосах голландца, пока он пробирается к центру через этот кошмар. Что, в Копенгагене резко закончился нормальный уголь? Он отказывается узнавать это место, может они ошиблись курсом? Это так непохоже на его друга, который иногда мог посоревноваться с Германией в педантичности. Сколько Нидерланды себя помнил, Копенгаген был аккуратным, уютным городом с домиками, садами и причалами, похожими на детские игрушки. А теперь… он словно подвергся нападению диких варварских племён или страшной болезни, разрушающей тело и подавляющей волю любой, даже самой сильной страны.

В памяти голландца непроизвольно встают жуткие времена эпидемий, когда смерть укладывала людей в могилу целыми городами, а страны запирались в своих домах, в панике отгораживаясь от мира, проживая каждый день как последний и медленно сходя с ума. Так вот, даже тогда, когда их привычный мир с треском катился в тартарары, Дания оставался самим собой – легкомысленным придурком, может быть менее легкомысленным, чем в обычное время, но…

В Нюхавн оборванные, грязные дети с запавшими щеками начинают клянчить у него деньги, хватая за руки и полы плаща, но взрослые прикрикивают на них и грубо одёргивают, одаривая подозрительными взглядами Нидерланды, который копошится в карманах в поисках мелких монет. Дело дрянь - это, чем бы оно ни было, подобно опухоли уже распространилось на обычно приветливых датчан. Холл заставляет себя ускорить шаг, почти интуитивно ориентируясь в хитросплетениях улиц, наполненных душным, кислым туманом.

Чёрная, словно обуглившаяся громада Розенборга высится посреди разоренного, похожего на кладбище сада, и у голландца сосёт под ложечкой от зрелища мёртвых, истерзанных цветов на некогда ухоженных клумбах вдоль дорожек. Сухие деревья тянут ветки к серому небу в немой, безнадёжной мольбе о спасении.

Ограда замка в некоторых местах уже успела покрыться бурой ржавчиной, а правая створка болтается на одной петле, словно кто-то очень сильный дал ей крепкого пинка. Остатки венецианских витражей, когда-то украшавших собой окна замка, поскрипывают под ботинками парня как крошащиеся кости, пока он приближается к главному входу.

Холл задумчиво рассматривает стену с глубокими рваными зазубринами, похожими на следы огромных железных когтей, но скорее всего эти вмятины оставлены тяжелым лезвием. Как ни странно, это обнадёживает, по крайней мере – датчанин явно здесь, а не в любом другом замке страны. Только вот что-то подсказывает нидерландцу, что он не в самом лучшем расположении духа.…

Стук дверного молоточка разносится в траурной тишине громовым раскатом, но на самом деле Холл не очень-то надеется, что ему кто-то ответит. Кажется, что в этой туманной пустыне всё вымерло, и он уже прикинул в уме, как ему забраться в узкое окно-бойницу на втором этаже, так как все окна на первом криво и наскоро заколочены досками.

Однако, вопреки его ожиданиям, буквально через пару секунд тяжёлые створки расходятся, и немного помятый Исландия встречает его настороженным взором. Мальчишка кажется чудом уцелевшим во время урагана одиноким деревцем. На вид ему всего около 16 лет, но обречённый уставший взгляд выдаёт возраст. Тем не менее, через миг, когда он осознаёт, кто перед ним, в его глазах загорается слабенький огонёк надежды. Исландия вежливо здоровается и пропускает голландца внутрь.

В замке властвует полумрак и промозглый сквозняк, пробирающийся через щели в досках и заставляющий Холла поплотнее закутаться в плащ. В неровном пламени лампы, которую держит Исландия, перед глазами Нидерландов разворачивается ретроспектива чудовищных разрушений. Прямо перед входом криво болтается на последнем гвозде так любимая когда-то датчанином картина Геррита ван Хорнторста, обезображенная тёмными пятнами и знакомыми глубокими царапинами. Кажется, во всём доме нет ни одной целой вещи и никого из прислуги, будто они как крысы разбежались с тонущего корабля. «Естественно, если капитан сошёл с ума», - думает голландец, следуя за Исландией по пустынным, грязным коридорам и лестницам. Окна завешаны тяжёлыми гардинами, чтобы не пропустить ни единого лучика солнца, а пустые и разбитые бутылки красноречиво свидетельствуют о том, как хозяин предпочитает проводить свободное время. Они шествуют в молчании, пока не оказываются перед тяжёлой дубовой дверью в комнату датчанина. Здесь мальчишка останавливается как вкопанный, его взгляд замирает на ручке двери, и он не двигается, пока голландец не трогает его за плечо.

- Он уже три дня не выходит, - говорит он на удивление спокойным, ровным голосом, словно речь идёт не о его покровителе и брате. Однако когда он поднимает лицо, нидерландец понимает, насколько наиграна эта отстраненность: в отсветах слабой масляной лампы в синих глазах исландца читается такой отчаянный крик о помощи, что Нидерланды чувствует себя по меньшей мере святым, пришедшим облегчить страдания прокажённого.
Холл делает глубокий вздох и тянет дверь на себя.

0

3

Часть 2

Откровенно говоря, идея этой Кальмарской Унии Нидерландам не понравилась сразу и накрепко. Да, безусловно, она была выгодна скандинавам, и заставила Ганзейскую лигу, наконец, посторониться и дать трём северным монархиям больше пространства на море. За собственную торговлю Холл не особо волновался, он всегда умел договариваться.

Не нравилось ему другое - было что-то нездоровое в том, каким безумным обожанием светились глаза датчанина, когда он смотрел на своего ледяного принца: на тонкую фигурку, на идеальное, ничего не выражающее лицо, на ломкие, белоснежные запястья, щедро украшенные тяжёлыми браслетами; в том, с каким неподдельным восторгом и гордостью говорил о нём; в том, как нежно и аккуратно слетало с его губ это имя – «Нор».

Нидерландцу Норвегия казался чем-то не от мира сего, сотканным из предутреннего тумана созданием природы. Всякий раз, когда норвежец появлялся в помещении, Холл не мог избавиться от навязчивого ощущения, что по полу ползёт лёгкая изморозь, а воздух становится на несколько градусов холоднее. Его шаги были неслышными как снегопад, голос ровным, мелодичным и звенящим ледяной чистотой. Он завораживал своей беспристрастной красотой, он вызывал дрожь своими пустыми, ничего не выражающими глазами цвета морской воды в январе.

Глаза – зеркало души, как говорит латинская мудрость, и, судя по ним, у Норвегии души не было. Он пугал нидерландца, потому что тот не чувствовал в нём ничего, абсолютно ничего живого. Хотя может быть, это был страх, оставшийся ещё с тех времён, когда Нидерланды был маленьким и, как и все на побережье страдал от набегов норманнов?

В любом случае, что мог в нём найти никогда не сидящий на месте, полный жизни и желаний Дания, Холл просто не мог себе объяснить. Впрочем, ему было довольно сложно судить – открытый и болтливый датчанин превращался в собственную противоположность, когда речь заходила о норвежце. Он либо отшучивался и переводил тему, либо советовал Холлу не лезть не в своё дело. Нидерланды и не лез. До поры до времени.

Игры в ухаживания между Данией и Норвегией были смешны и глупы примерно в равной степени. По большому счёту норвежцу было наплевать на то, как он выглядит, но датчанин продолжал дарить ему дорогие украшения в тщетной попытке заслужить внимание. Он находил множество весьма изобретательных предлогов в очередной раз наведаться в Тронхейм и зависнуть там на несколько дней, действуя на нервы своему северному соседу.

Норвежец не подпускал его близко, но, что странно, и не отталкивал, давая слабую надежду на успех. Для упрямого датчанина и этого было вполне достаточно, и он продолжал бегать за Норвегией ещё пару столетий, но потом вроде бы успокоился, по крайней мере, так всем казалось. Однако не тут-то было…

В Скандинавию в тот момент как раз пришла «чёрная смерть», больно ударившая по норвежцу, разом уничтожившая больше половины его людей, сделавшая его слабее, покорнее. И тут, словно порождение тайных, самых тёмных желаний датчанина, появилась она – властная, умная, коварная женщина, наконец, сумевшая подарить ему того, о ком он так долго мечтал.

Королеву Маргрету I боялись, её уважали, с ней предпочитали не ссориться, ибо она с дьявольской точностью умела находить слабые места своих врагов. Лестью, хитростью и силой избавлялась она от них и неугодных союзников, холодно и расчётливо ведя на престол своего сына. Ей удалось поставить на колени даже своенравного Бернвальда.

Нидерландец хорошо помнил шикарный приём, устроенный в честь образования нового государства в Кальмарском замке, приграничном форпосте. Мрачный, на редкость запутанный, предназначенный не для жилья, но для ведения осадных боёв, он весьма подходил для данного события.

Когда сияющий гордостью и самодовольством Дания, бледный норвежец с заметными следами болезни на лице и хмурый Швеция подняли кубки за образование нового «прекрасного» союза, присутствовавший на торжестве в качестве представителя Священной Римской Империи Холл успел поймать себя на мысли, что всё это вряд ли может закончиться хорошо. Слишком много презрения читалось в светло-голубом упрямом взгляде Швеции, направленном на самодовольного Данию, опьянённого своей властью, сознанием того, что он теперь «король Скандинавии».

Впрочем, датчанину тогда было явно не до моральных терзаний. Он наслаждался вечером, ни на шаг не отходя от своего, наконец обретённого северного принца, переплетя сильные пальцы с изящными, холодными пальцами норвежца, словно утверждая на него права.

И даже танцуя с ним в паре, Дания не стал отстёгивать от пояса меч, как будто говоря этим, что он готов защищать своего возлюбленного до конца.

Ingenting kan bli som förut
Ничего не может быть как раньше,

Hon ska glömma, hon ska glömma
Она должна забыть, должна забыть.

Kärleken kan också ta slut
Любовь тоже проходит,

Den kan dödas med ett svek
Убитая предательством.

En gång ska han gråta
Однажды он заплачет,

fast ingen orkar förlåta
Хотя никто из нас не умеет прощать,

Vad var dom värda hans dyra ord
Чего стоили его красивые слова?

De fick dö i den svarta jord
Теперь они погребены в чёрной земле

En gång ska han fatta
Однажды он поймёт.

Hon grät men då ska hon skratta
Она плакала, но будет смеяться вновь,

Då ska hon dansa på lätta ben
Танцуя в лунном свете с кем-то ещё

med en annan i månens sken
И поступь её легка.*

Ярче факелов освещала просторную замковую залу широкая датская улыбка. Казалось, все его мечты волшебным образом исполнились в тот момент, когда три скандинавские монархии, опустились на колени, дабы присягнуть на верность своему будущему правителю, совсем ещё юному Эрику Померанскому.

Маргрете I тоже присутствовала на торжестве, покровительственно и ласково улыбаясь датчанину. Она действительно очень любила его, Дания же взамен платил ей безграничной преданностью.

Оглядываясь назад, Холл не мог не признать, что, несмотря на свою двойственную политику и интриги, эта женщина была хорошим монархом – она смогла сделать датчанина счастливым. Жаль только, что уберечь его от его же собственной глупости и тщеславия ей так и не удалось.

Нидерландец возвращается из своих мыслей на землю, и, глубоко вздохнув, заходит в мрачное помещение, некогда бывшее комнатой Дании. Здесь, в отличие от прочих нет пробирающего до костей холода, а рядом с камином спиной к входу даже обнаруживается одно целое кресло. О судьбе всей прочей мебели красноречиво говорит торчащая из камина резная ножка от безумно дорогого столика ручной работы. Пламя любовно облизывает дерево, и Голландия успевает подумать, сколько всего прекрасного успел уничтожить хозяин замка за это время. Может он ловит кайф, разлагая себя?

- О, кто к нам пожаловал, - доносится от кресла хрипловатый, слегка плавающий голос, - min frelser!**

*Garmarna – En gång ska han gråta перевод с английского мой и очень вольный:)
перевод на английский - Fredrik Stenshamn
** Мой спаситель (дат.)

0

4

Часть 3

Интонации в голосе друга неприятные, издевательские, в них нет и тени столь характерной для него доброй насмешки. С одной стороны кресла свешивается тонкая высохшая рука с бутылкой и делает какой-то неопределённый жест то ли к себе, то ли в бок.

- Извини, что не вышел встречать с распростёртыми объятиями, но… ты ведь всё ведь не умеешь читать между строк и всё равно припёрся, а? Присаживайся.

Дания пинает ему небольшую табуретку, ранее, видимо, служившую ему подставкой для ног. Нидерланды кривится, но приближается к камину, и чуть не отшатывается, когда сталкивается нос к носу с датчанином.

Холл неверяще смаргивает, стараясь прогнать кошмарное видение, но, к сожалению, оно остаётся на месте, и от этого кровь стынет в жилах.

Кожа в уголках поблекших голубых глаз датчанина собирается отвратительными птичьими лапками; морщины, словно сетка накрывают обросшие щетиной запавшие щёки, обтягивая острые скулы с такой силой, что кажется, ещё секунда и кости прорежутся сквозь неё наружу. Ранки на губах гноятся и кровоточат, как будто хозяин постоянно обкусывает только начавшую подживать коросточку. Отвратительные бурые пигментные пятна расползаются по лицу и шее словно лишай, а по длинным до плеч волосам сбегает вниз серебряная седина.

- Боже мой…. - против воли вырывается у Нидерландов.

Лицо датчанина на миг пересекает злая, едкая усмешка, словно он доволен эффектом, который производит его ужасающий внешний вид. Но она быстро пропадает, сменяясь прежним равнодушно-безучастным выражением. Скандинав прикладывается к своей бутылке, пьёт глубокими нервными глотками, и Нидерланды замечает надпись – аквавит «Лини». Дания даже не морщится, вливая в себя огненную воду, после отправляя пустую бутылку прямиком в стену, под которой уже поблёскивают разрозненными осколками её предшественницы.

Датчанин опускает руку под кресло, извлекая оттуда новую порцию пойла и, одним движением открутив крышку, не глядя суёт её нидерландцу.

- Как гостеприимно, - наконец выходит из ступора тот, собираясь с мыслями и присаживаясь на скрипучий табурет, принимая предложенное угощение.

Угрюмые синие тени залегли под глазами скандинава, преображая морщинистое лицо в маскарадную маску смерти. Нидерландец нервно сглатывает и отводит взгляд, прикладываясь к бутылке. Они не должны стареть, для нации это аномальный процесс. Если только не… Холл резко вскидывает взгляд – упрямо-сомкнутые губы, стиснутые кулаки и пустые глаза Дании говорят ему, что именно этого тот и добивается. Скандинав умирает. Что ж, по крайней мере, это объясняет полуразрушенный город и медленно загнивающий на дне залива флот.

- Я почувствовал тебя ещё от Скагеррака, надеялся, что ты плывёшь мимо, но, - с истерзанных губ слетает короткий каркающий смешок, - тебе всегда как будто больше всех надо. Говори, какого хрена припёрся и проваливай, я не хочу никого видеть.

- И долго ты собираешься тут сидеть, жалея себя? – спокойно спрашивает нидерландец. В ответ кулаки датчанина сильнее сжимаются на подлокотниках. – Я, конечно, понимаю, это весьма увлекательно и драматично, но твои люди нуждаются в тебе. Ты должен…

- Ты мне ещё не говорил, что я должен, что не должен, - шипит датчанин, мрачно уставившись в огонь. – Мне всё равно, понятно! Оставь меня в покое. Плевать мне на людей, на себя…

- На Исландию, - вставляет Нидерланды, вспоминая просящие о помощи глаза маленькой нации. Дания резко втягивает воздух, словно получив удар под дых, и нидерландец понимает, что попал по месту, ещё способному вызывать в датчанине какие-то эмоции.

- Да, тебе же на всех наплевать, что уж там. Утягивай его за собой, - Скандинав морщится как от внезапной боли и словно в попытке задушить её, впивается зубами в нижнюю губу, прямо в поджившую ранку, которая тут же начинает кровить. Узкая, густая струйка бежит по его подбородку. Кровь, смешанная с гноем капает на воротник грязной, засаленной рубашки. Нидерланды еле сдерживает упрямо подкатывающий к горлу комок тошноты, но продолжает, - как-то опрометчиво со стороны Норвегии было оставлять его тебе.

Имя норвежца вылетает у него как бы мимоходом, случайно, но именно оно заставляет Данию подскочить со своего места и вцепиться грязными, неровно обкусанными ногтями в ткань плаща нидерландца.

- Да что ты вообще можешь знать об этом! – выплёвывает скандинав, постаревшее лицо перекашивает совершенно нечитаемым выражением. - Ты же всё меряешь только прибылью, увеличением своих сранных доходов! Что, чёрт возьми, что ТЫ можешь знать о том, какого это, кого-то терять!? – последние слова Дания уже почти кричит, дёргая его за воротник. Какой-то момент они просто смотрят друг на друга. Дыхание скандинава тяжелое и неровное, словно эта маленькая тирада отняла у него слишком много энергии. Отдышка. Потом он резко отталкивает приятеля, поворачиваясь к своему импровизированному, одинокому трону.

- Уходи, – голос датчанина ударяется о стены пустой комнаты, эхом кружась вокруг нидерландца. Незаметно начавшийся дождь бьётся в стёкла, застилая мир за окном серой непроницаемой пеленой, оставляя их один на один. Упрямство против здравого смысла.

- Конечно, - Холл скрещивает руки на груди, - только вот мне кажется, Исландия предпочёл бы мой прагматизм твоей искренней «заботе», Король Скандинавии!

Под ледяной мутной коркой равнодушия голубые глаза загораются бешенством, встречая спокойный янтарный взгляд. У шведа был такой же, когда он отнял у него Норвегию. Кто дал ему это чёртово право – так смотреть!?
Нидерланды издевательски выгибает одну светлую бровью.

- Что, правда глаза колит?

- Убирайся! – Дания чувствует, как ноющие раны вновь открываются внутри него, растревоженные правдивыми словами.

Ему нужно, во что бы то ни стало избавиться от раздражителя, упрямо вытаскивающего его из спасительного состояния отупения. Иначе вернётся боль….Дания уже слышит её отголоски, тихим шёпотом в сознании повторяющие ему «ты слишком слаб, ты ни на что не годишься». Он дёргает головой, стараясь заглушить этот ядовитый, разлагающий голос, с каждой минутой становящийся всё громче.

Нидерланды внезапно ощущает, словно каждый камушек пола у него под ногами, каждый атом затхлого воздуха отторгает его, и он более чем уверен, если бы ему сейчас не посчастливилось оказаться в толпе датчан, они бы разорвали его, не раздумывая, повинуясь единственному безумному желанию своей страны.

Дания предупреждающе берётся за ручку стоящей возле кресла секиры, ясно давая понять, что ещё секунда и у Нидерландов уже не будет шанса уйти просто так, Холл лишь ухмыляется в ответ.

В следующий момент датчанин дёргает оружие правой рукой в привычном замахе и… ничего не происходит. Его глаза слегка расширяются в неверии, когда он оборачивается и смотрит на предавший его верный топор, вопреки его движению, так и оставшийся на месте. Скандинав вцепляется в рукоятку обеими руками, пытаясь поднять секиру, но ему удаётся лишь ненадолго оторвать лезвие от пола, после чего одрябшие, слабые мышцы не выдерживают нагрузки, железо звякает о камень. Доигрался.

Холл тихо фыркает в ответ на злобный, отчаянный рык датчанина. В следующий момент скандинав оборачивается к нему и наносит удар по лицу, надо сказать, неожиданно сильный. Нидерландец по инерции делает несколько шагов назад, что и спасает его от следующего.

Они никогда не дрались всерьёз. Дания был хорош в этом, и нидерландец, не переносивший физической боли, предпочитал с ним не связываться, решая возникающие конфликты путём мирного дипломатического шантажа. Однако сейчас что-то втемяшилось в голову датчанина, и он дерётся в полную силу. Холл успевает порадоваться, что в данный момент её почти не осталось. Перехватывая истончившуюся руку под локоть и слегка выворачивая её, он отталкивает скандинава от себя. Удивительно, но это, в общем-то, не сильное движение отбрасывает Данию на несколько шагов, что только злит его ещё больше. Скандинав вновь бросается на приятеля в тщетной попытке заставить убраться подобру-поздорову. Драться с пьяным всё равно, что спорить с отсутствующим – бесполезно, и Нидерланды ударяет его ногой в живот, рассчитывая закончить побыстрее это цирковое представление. Скандинав сгибается пополам и и падает на колени. Жалкое зрелище.

- Посмотри на себя, - Холл кривится от странной смеси ощущений - искреннего сочувствия и презрения. – Ты даже не можешь вышвырнуть меня из своего замка, из своей столицы!

«Ты ничтожество!», - охотно подхватывает слова друга кто-то в его голове голосом Норвегии.

Сцена, мучающая его вот уже три года, вдруг предстаёт перед его глазами настолько ясно, словно это было вчера. Норвежец даже не обернулся на своего поверженного любовника, когда условия мира были объявлены. Он не посмотрел на него, уходя вместе со шведом. Он просто забыл, словно для него ничего никогда не играло особой роли, словно это была просто уния, просто ещё одна война и мирный договор, по которому ему суждено было уйти в противоборствующий лагерь. Досадная неприятность, не более. В тот момент Дания услышал, как рвётся его мир, хотя может быть, с таким звуком разбивается сердце…

Датчанин на секунду замирает, уставившись на свои старческие, ослабшие пальцы. Они правы, все – в нём не осталось ничего, кроме слабости… Ничего, что можно любить и уважать… Ничего… Страшная, всепоглощающая пустота, сознание потери накатывает на него вновь и вновь. Всё то, что он держал в себе так долго, вырывается наружу, мучая ослабшее тело, помутневший рассудок, изувеченную душу. До этого он не позволял себе этой слабости, но сейчас…

Дания начинает кричать так, что в первый момент, Нидерланды пугается, что мог ненароком что-то сломать ему, но нет… этот крик явно вызван не физической болью.…В этом вопле нет совершенно ничего человеческого. Он мог родиться только в глубине существа подобного нации. В нём сквозит острая горечь разломленного пополам государства, непрекращающаяся ни на секунду страшная агония, боль такой силы, что нидерландцу хочется закрыться от этого руками. Его тянет подняться на ноги, и бежать-бежать из разоренного замка, не разбирая дороги, по запутанным улицам, назад к пристани, на свой корабль и как можно скорее в открытое море – подальше от этого крика, от этого скрюченного на полу тела.

Страдание расходится от скандинава подобно волнам, острое жгучее, разрушающее саму сущность разума, затемняющее мысли, выталкивая наружу инстинкты. Нидерланды чувствует, как сжимается на рукоятке револьвера его ладонь – ему хочется пристрелить датчанина, мучения которого настолько сильны, что причиняют боль одним своим существованием в этом мире. Лишь невероятным усилием воли он заставляет пальцы выпустить рукоять.

Дания обхватывает себя руками, почти выламывая плечи из суставов. Он с силой сжимает своё одрябшее тело, словно в попытке удержать рвущееся наружу или, стремясь физически уменьшиться, чтобы просто перестать быть, потому что быть для него сейчас невыносимо. Холл ни за что бы не поверил, что никогда не унывающий скандинав способен так переживать разрыв какого-то политического союза, если бы не видел происходящее собственными глазами.

За окном с грохотом раскалывается небо, и нидерландец вздрагивает. Погода весьма подходящая для подобной сцены. Дания задыхается, его тошнит его же собственным криком, который всё никак не смолкает, извергаясь наружу подобно ядовитой сере из жерла проснувшегося вулкана. Наконец, связки созданного человеческим горла не выдерживают и рвутся, оставляя датчанина захлёбываться кровавой слюной и сухими рыданиями, так и не превратившимися в нормальные слёзы. Мужчины не плачут.

- Нор… - сипло, еле слышно вырывается у него.

Нидерланды подходит к другу, присаживаясь на одно колено, и аккуратно кладёт руку на дрожащую спину, на остро-выступающий хребет. У датчанина нет сил даже увернуться от этого жалостливого жеста.

Нидерландца впервые в жизни захлёстывает с головой горькое ощущение своей полной беспомощности и запоздалого раскаяния. Глупые оправдания в духе «всё наладится» сейчас бесполезны и контрпродуктивны. Судя по состоянию скандинава, такие уговоры на него не подействуют, если вообще что-то в данный момент способно на него подействовать, если только....

На миг в голове Холла проскальзывает мысль, что, наверное, смерть была бы для скандинава самой лучшей анестезией. Как жаль, что создатель не наделил их такой возможностью избавления. Их вечная жизнь, несмотря ни на что не давшая Дании погибнуть, благословение и проклятие. Хотя надо воздать скандинаву должное, в доведении себя до состояния разлагающегося трупа он весьма преуспел.

Комнату озаряет яркая вспышка молнии, на миг превращая скорчившуюся на полу фигуру датчанина в чёрно-белый набросок к одному из зловещих полотен Босха.

Нидерланды ласково гладит его по голове, как будто пытаясь успокоить раненное животное, и вытягивает из кобуры пистолет. Хорошее, тяжёлое оружие, с курком, выполненным в форме змеи. Он отводит от виска Дании свалявшиеся грязные волосы и коротким, сильным ударом деревянной рукояткой револьвера отключает его от реальности. План в его голове постепенно принимает форму.

- Спокойной ночи, мой друг, - шепчет Нидерландец, прежде чем поднять ужасно лёгкое, постепенно расслабляющееся тело на руки. – Надеюсь, твои сны будут приятнее действительности.

0

5

Часть 4

По характеру Исландия всегда был весьма недоверчивым - он не любил чужаков, подозрительно относился к нововведениям и изобретениям, которые датчанин притаскивал с континента, с энтузиазмом демонстрируя своей семье. Он сторонился других наций, не принимая участия в дипломатических мероприятиях. Никто из союзников Датско-норвежского королевства ему категорически не нравился. В отличие от Дании, обожавшего потрепаться с кем-нибудь о том о сём, а заодно и вытрясти необходимую информацию, Исландия предпочитал обществу людей одиночество. На свете существовало только два человека, вернее две нации, которым он доверял полностью: Норвегия и Дания. Он настолько привык, что они всегда были неотъемлемой частью его жизни, что когда холодной зимой 1814 он теряет сразу обоих, ему кажется, что кто-то резко выбил почву у него из-под ног.

Норвегия пакует вещи быстро, не глядя, прекрасно зная, что и где лежит в его комнате. Он старается не смотреть на застывшего в дверях брата. Это Исландия может понять - лишние сантименты, лишняя трата энергии, но это так похоже на предательство, что ему никак не удаётся утихомирить отчаянную, горькую волну гнева. Нет, он не кричит и не громит вещи, как это делает Дания на первом этаже, его кулаки просто сжимаются сами собой. Он отказывается понимать, почему так получилось. Он привык, что взрослые могут разрешить всё на свете, поэтому то, что Норвегия уходит от них, причём не к кому-то, а к Швеции, к врагу, просто не укладывается в его голове.

- У нас не было особого выбора, - бросает Норвегия через плечо, - ты уже достаточно взрослый, должен понимать, что бывают безвыходные ситуации.

Исландия не понимает. Наверное, есть вещи, до которых он ещё не дорос. Он следует за Норвегией как тень, пока тот направляется к выходу, аккуратно обходя кабинет датчанина, в котором в этот момент становится подозрительно тихо. Исландия мысленно соглашается с братом - если норвежец зайдёт попрощаться, Дания наверняка устроит сцену, осложнив всё до невозможности в первую очередь для самого же себя.

Нор оборачивается на него только возле ворот, проходится внимательным взглядом и кивает, словно в подтверждение каких-то собственных мыслей:

- Не бойся, он перебесится, - норвежец смотрит в сторону покалеченного бомбардировкой Кристиансборга. - Присмотри за ним пока.

Когда Норвегия уходит, Исландия остаётся стоять за оградой, прилагая немыслимые усилия, чтобы не побежать вслед за братом. "Я не справлюсь-я не смогу без тебя, пожалуйста, пожалуйста, останься" - беззвучно кричит юноша ему вслед, упрямо стискивая зубы, услышав грохот и что-то весьма похожее на звериный рёв, доносящееся из замка.

Дни идут за днями, и Исландии кажется, что он попал в одну из страшных сказок, которыми Норвегия развлекал его в детстве, по воле случая превратившуюся в жизнь. Вопреки словам брата датчанин не перебешивается. После месяца непрекращающихся ссор с Фредериком VII, который упорно пытается заставить его работать, Дания уезжает в заброшенный Розенборг. Исландец вынужден последовать за ним, потому что он связал себя обещанием.

В так и не восстановленном после пожара Копенгагене растёт мародерство и количество преступлений. Продовольствия категорически не хватает, потому что Дания, объявивший себя банкротом после подписания мира, так и не вернул долг кредиторам, умудрившись порвать связи со всеми основными экспортёрами - Германией, Швецией и Британией. Исландия мало что смыслит в экономике и торговле, но даже короткого взгляда на официальные бумаги ему достаточно, чтобы понять, что они в дыре, из которой не так-то просто выкарабкаться и здоровому государству.

Дании официально плевать. Днём он пьёт, а по ночам Исландия слышит, как датчанин разговаривает с кем-то невидимым: то нежно и ласково, просяще, то переходя на крики. Исландия отказывается признавать в этом чудовище добродушного и весёлого мужчину, который считал уныние самым страшным на свете преступлением и которого он в тайне ото всех иногда называл отцом.

Дания мечется по замку, словно раненный зверь, круша всё, что попадается ему под руку. Раны, щедро украсившие его тело после финальной битвы этой чёртовой войны, начинают гноится, но он отказывается это замечать. Исландия время от времени видит, как он морщится, если ненароком задевает язвы.

Датчанин разбивает все стёкла на первом этаже как раз тогда, когда на Копенгаген обрушиваются морозы, которых город не видел уже несколько десятилетий. Исландия разбирает в погребе старые ящики и неумело заколачивает оконные проёмы - он обещал. Он смотрит сквозь щели на разоренный сад. Кажется, что сама почва умерла, потому что сквозь твёрдую корку земли не прорывается к свету даже одной зелёной травинки. Впрочем, солнца в Копенгагене тоже нет - такой же серый плотный покров облаков застилает небо, не позволяя лучам пробиться к земле. Они с датчанином словно застряли посреди двух постепенно сходящихся металлических плит, и воздух кончается.

Исландия думает, что так не честно - ему тоже безумно не хватает Норвегии. Почему Дания ведёт себя так, словно он один способен чувствовать эту боль. Так нечестно! Исландец сворачивается клубком на холодном полу возле оконного проёма. Сквозняки гуляют по замку, как у себя дома - и ему кажется, что он всё глубже проваливается в ад.

Дания почти не ест и не разговаривает, вместо этого уничтожая огромные запасы спиртного, хранящегося в погребе. Когда он ненадолго проваливается в беспокойные алкогольные кошмары - исландец аккуратно меняет ему одежду, подмечая всё увеличивающееся количество морщин на его лице. Волосы датчанина отросли и почти достают до подбородка. Когда Исландия решает немного укоротить длинные пряди, датчанин внезапно просыпается и хватает его за запястье. Мутный взгляд, полный надежды и отчаяния блуждает по напуганному лицу маленькой нации. Дания нежно улыбается и слегка тянет его к себе за руку, поглаживая резко вспотевшую ладонь Иса большим пальцем.

- Я так скучал... - голос датчанина кажется разбитым как стёкла на первом этаже. Всё внутри исландца леденеет, когда он видит мягкую счастливую улыбку на лице Дании.

-Папа?... - напуганные дрожащие интонации в словах Исландии словно приводят датчанина в чувство. Он тупо смаргивает, а потом с силой отталкивает юношу от себя.

-Не подходи ко мне, ясно! - Дания отворачивается от него, зарываясь пальцами в волосы и пытаясь подавить жгучее разочарование, разрывающее внутренности.

-Но я...

-ВОН!

Крик датчанина заставляет стены замка вздрогнуть. Исландия тихо всхлипывает от ужаса и выбегает в тёмный коридор. Он несётся вверх по лестницам к своей комнате, запирает замок и прислоняется к двери в попытке выровнять дыхание, не замечая текущие по щекам слёзы. Он просто очень хочет, чтобы этот кошмар наконец закончился.

Дания перестаёт выходить из своей спальни, и Исландия уже почти теряет надежду, когда в один прекрасный день у ворот их замка появляется Нидерланды. Обычно не переносящий общества других наций Ис рад ему, как самому дорогому подарку небес. Сейчас он готов уцепиться за соломинку, любую даже самую маленькую возможность: ему страшно самому заходить к Дании.

Золотые глаза нидерландца расширяются от шока, когда Исландия подводит его к комнате своего сошедшего с ума покровителя.

- Он уже три дня не выходит, - Исландия очень надеется, что его голос не дрожит. Нидерланды выглядит озадаченным, но всё же заходит внутрь. Исландия замирает возле закрытой двери, шепча только невнятное "пожалуйстапожалуйстапожалуйста" - он сам не знает, к кому обращается.

Нечеловеческий крик датчанина заставляет Исландию вздрогнуть, зажать уши руками и зажмуриться. Он так и знал, что у голландца ничего не выйдет - видимо, Дания умер в тот момент, когда Норвегия покинул пределы его страны. Усталые, злые слёзы против воли появляются в уголках глаз юноши. Он же обещал себе больше не плакать...

Резко распахнувшаяся дверь в спальню датчанина заставляет его подскочить со своего места. Нидерланды задумчивым взглядом изучает стену напротив, прижимая к себе обмякшее тело Дании. Исландия быстро отводит глаза, незаметным движением стирая с щёк солённые дорожки - ему невыносимо смотреть на то, во что превратился датчанин. Нидерланды слегка ухмыляется сам себе, осознавая как двусмысленно и жутковато прозвучит сейчас его вопрос:

- Скажи мне, мой маленький друг, осталась ли в этом приюте уныния хотя бы одна целая кровать?

0

6

Часть 5

На следующее утро Нидерланды первым делом ссыпает все свои наличные деньги в подставленные ладони Исландии и отправляет его в город нанять прислугу, чтобы привести замок и парк в порядок. Может быть, датчанину и нравится сидеть в грязи и наматывать сопли на кулак, Холл этого терпеть не намерен.

После он берёт на себя все накопившиеся в королевстве дела: связывается с монархом, готовит дипломатическую переписку, спонсируя из своих специальных средств постройку новых и ремонт старых домов в гавани Копенгагена – благо Индонезия исправно продолжает приносить доход. Просматривает отчёты о торговле, экономике и прочей необходимой ерунде, надо сказать нерадостные. К полудню от непрекращающейся бумажной работы, нидерландец уже готов повеситься на первом подходящем суку. Как же он её ненавидит, датчанин будет обязан ему по гроб жизни! Если выживет, конечно…После вчерашней ночи он всерьёз начал в этом сомневаться.

Единственной не тронутой комнатой в Розенборге оказалась спальня Норвегии, и Холлу ничего не оставалось, как скрипя зубами отнести Данию туда. Исландия мышкой следовал за ним по пятам, еле сдерживая подступающую к горлу истерику. Эти задушенные рыдания жутко нервировали Холла, поэтому он от греха подальше прогнал мальчишку из комнаты несмотря на протесты.

Он не стал долго возиться с грязной одеждой датчанина, просто разрезав рубашку и брюки по швами и, морщась от отвращения, внимательно его осмотрел. В нос ударил резкий запах немытого тела и старых ран. Выглядело всё ещё хуже, чем он предполагал. Кроме загноившихся ранений и неестественно-выпирающих костей, по ногам и бёдрам Дании расползалось что-то вроде псориаза, чешуёй покрывая отдельные участки тела, медленно подбираясь к животу. Кожа под рёбрами почернела и уже начала отмирать, и когда Нидерланды в порядке эксперимента несильно надавил на неё пальцами, промялась и потрескалась, обнажая куски плоти. Дания тихо застонал во сне - видимо, боль была настолько сильной.

Нидерландец тяжело сглотнул, прикрывая обезображенное тело друга простынёй и бесшумно выскользнул за дверь. Ему надо было подумать.

Нидерланды замирает у окна, продолжая прокручивать в голове приказ о восстановлении флота: для начала поднять со дна залива старые корабли, может быть с ними ещё что-то можно сделать, хотя вряд ли. Копенгаген окутывает вязкий, плотный, как закисшее молоко туман. Исландия говорит, что такая погода теперь у них почти постоянно.

Нидерландец закусывает кончик трубки, поднося спичку к табаку. В глубине души он рад, что первым появился здесь и увидел истинное положение вещей. Ему пока не выгодно превращение балтийского моря в шведское озеро, а после того, до чего он себя довёл, Дания вряд ли сможет составить Бервальду какую-то конкуренцию или просто себя защитить. Ни о каком самостоятельном государстве после этого уже не может быть и речи. Если его захватчик окажется милостивым, может быть он позволит ему остаться в живых как подчинённой территории, но учитывая какие у датчанина соседи, а уж какие замечательные с ними отношения.

Нидерланды ежится, как будто в тёплом помещении кто-то неосторожно открыл форточку и впустил промозглый скандинавский сквозняк. Прошлое может задушить, если во время не остановить. Но это лишь иллюзия - как в кошмарном сне, нужно лишь понять, что ты спишь, и она рассеется. Порой это не так-то просто. Холл выпускает маленькое облачко дыма, но возможно – он знает точно.

К полудню возвращается Ис в компании нескольких хмурых, настороженных людей с абсолютно пустым взглядом, которые оживляются лишь при виде нидерландца. На огрубевших, недовольных лицах появляется странное выражение, словно они смотрят на виновника всех бед на земле. Холл вздыхает и прикрывает глаза – кажется, кое-кто спит и видит, как бы он убрался по добру- по здорову. Слава богу меланхолия датчанина ещё не совсем убила в его соотечественниках все низменные порывы, поэтому золото нидерландца оказывает желаемый эффект. Алчность тоже может быть на руку.

Когда большие часы на Круглой башне траурным звоном возвещают о наступлении вечера, Нидерланды решает, что пора проведать старого друга.

Холл нажимает на ручку двери локтем и входит в спальню боком, неся в руках поднос с дымящимся овощным варевом собственного приготовления. Не фонтан, но особого выбора у датчанина всё равно нет.

В комнате стоит полумрак и абсолютная тишина, не прерываемая даже дыханием. Затаился. Холл чуть ухмыляется, пристраивая поднос на тумбочке рядом с кроватью и садится поверх одеяла.

-С добрым утром. Я пришёл тебя расстроить - птички не поют, деревья не тянутся к солнышку и вообще, но всё же нужно вставать. Дерьмовый мир вновь приветствует тебя, король скорби, пора завтракать.

Под одеялом тихо и мертво. Холл раздражённо вздыхает.

- Я же знаю, что не спишь.

Вновь не получая никакого ответа, Нидерланды берёт тарелку в руки и с силой тянет на себя край покрывала, откуда тут же раздаётся тихое, предупреждающее рычание.

- Разговаривать разучился?

- Отвали, - слышится глухой голос скандинава. – Я не хочу.

Это выводит Нидерланды из себя, как последняя капля яда, упавшая в чашу, заставляет кислотный поток хлынуть на того, кому не повезло под ней оказаться. И на этот раз датчанину не повезло. Голландец с грохотом отставляет тарелку на табуретку, силой поворачивает к себе скандинава. Впалые щёки, покрытые щетиной, дёргаются, когда Дания по привычке пытается презрительно ухмыльнуться.

- Да что с тобой не так, идиот! Ты что, так хочешь сдохнуть посреди этого милого склепа, посвящённого твоему драгоценному Норвегии, да?!

Пустые глаза Дании загораются бешенством, что нидерландец почитает за хороший признак.

- Да-да-да, твою мать! Хочу! Отъебись ты от меня, ради всего святого, дай мне, блядь, спокойно сгнить!

Нидерландец хватает его за подбородок, до крови впиваясь ногтями в кожу, наваливаясь всем телом, зажимая коленями локти, так что датчанин морщится от неприятной хрустящей боли.

- А я тебе не позволю, придурок, эгоист чёртов! – шипит Холл, цепляя второй рукой тарелку. - А ну жри! – Он насильно раскрывает Дании рот, вливая туда густой суп, после заставляя сомкнуть губы.

-Даже не думай выплёвывать, - угрожающе предупреждает нидерландец, когда датчанин начинает брыкаться всем телом. Это бесполезно - справиться с Холлом сейчас ему всё равно не под силу, они уже пробовали это вчера. Слабость бесит и разжигает внутри пожар, заставляющий жить и хотеть кого-нибудь убить.

- А теперь глотай, ну!

Если бы нидерландец не был в таком бешенстве, он бы наверняка рассмеялся. Датчанин с надутыми щеками и горящими глазами смотрится настолько необычно и смешно, что удержаться ему помогает только безудержная злость на безголового приятеля.

Секундный поединок взглядов заканчивается победой нидерландца, и Дания шумно сглатывает предложенное угощение, слегка морщась. Холл переводит дух и издевательски улыбается, похлопывая его по скуластой щеке.

- Хороший мальчик.

- Ты отвратно готовишь!

- Всегда пожалуйста.

0

7

Часть 6

- Об этом не может быть и речи!

Попасть на аудиенцию к Фредерику оказалось также непросто, как и заставить его брыкающегося подопечного поесть. И если с Данией прекрасно работало обычное физическое насилие, применить тот же метод к его неуступчивому монарху было нельзя. А жаль.

Холл задумчиво изучает взглядом тяжёлый пыльный гобелен за спиной короля. Огромные шведские корабли под жёлто-синими флагами топят остатки датского флота. Если ему не изменяет память, это была Сконская война.

Интересно, все датчане собираются гордо пойти на дно, сидя в дырявой посудине и размахивая Даннеброгами или кто-то в своём уме всё же остался?

- Вам нравится то, что вы видите? – Нидерланды делает широкий жест рукой, словно пытаясь охватить просторную тронную залу. – Нравится вам наблюдать, как…

- Нам не нужна помощь! – обрывает его монарх.

- Да не уж то? – щурится голландец, перегибаясь через стол, и нависая над королём. – Страна объявила себя банкротом три года назад! Что Вы сделали с тех пор, чтобы исправить ситуацию, Ваше величество? – издевательски тянет он. - Казна пуста, флот погребён на дне залива, а Вы сидите сложа руки и спокойно наблюдаете, как всё катится к чёрту!

- Я не могу передать управление государством чужаку! Это слишком рискованно!

Нидерланды встаёт и подходит к окну. Он с трудом сдерживается, чтобы не наорать на Фредерика. Хоть бы один лучик солнца в тёмном царстве! Чёртова погода скоро его доконает, так же как и тупость отдельных людей.

- Рискованно? Я скажу Вам, что на самом деле рискованно - оставлять всё так, как есть, - угрюмо произносит он. – Я не знаю сколько он ещё протянет. От Вас нужна лишь подпись на бумаге, большего не требуется.

- Это невозможно, - отрезает Фредерик. Нидерланды пожимает плечами.

- Вы можете заставить его работать?

- Я пытался!

- Надо сказать, у Вас прекрасно получилось, Ваше величество, - не может удержаться от сарказма нидерландец. – Возможно настало время отдать его в руки тому, кто сможет что-то сделать?

Какое-то время в помещении стоит тишина. Голландец внимательно рассматривает маленький импровизированный рынок перед Фреденсборгом. Люди, замотанные в тряпьё, торгующие разной дрянью, ругань, наглые нищие, неловко сгрудившиеся возле прилавков с едой, кучи мусора чуть поодаль. И всё это перед королевским дворцом. Прекрасно.

Нидерланды прикидывает про себя – картинка потянет век на 17 не позднее. Время словно идёт вспять в столице королевства датского. Интересно, скоро ли они доберутся до времён викингов – насилие, принципы кровной мести, маленькие разрозненные княжества по всей территории того, что когда-то гордо называлось Данией? Мысль заставляет его усмехнуться. Впрочем возможен и другой вариант – покинутая всеми пустошь. Без души государство погибнет.

- Вы в курсе, что скоро станете королём без королевства? – тихо спрашивает он, словно обращаясь даже не к Фредерику, но к самому себе. – Сколько людей ежедневно отправляются в Пруссию, Швецию, да хоть куда, лишь бы подальше? У вас нет, - он выделяет слово интонацией, - другого выхода.

В тишине раздаётся раздражённый скрип пера по бумаге, и через минуту Холл, низко поклонившись монарху, забирает приказ о передачи Королевству Нидерланды неограниченных полномочий по управлению внутренней и внешней политикой Дании.

Уже в дверях его настигает тихая просьба короля.

-Поставь его на ноги.

- Непременно, - бросает он через плечо, покидая резиденцию монарха. Хорошо, что Фредерик не может прочитать его мысли. Он не знает точно, сработает ли это, в их мире не принято соваться в чужие дела, но в данной ситуации любые сомнения могут оказаться смертельными.

- Не смотри! – датчанин крепко сжимает ладонь своего северного принца, ведя его по коридорам замка.

- Я не смотрю, - отвечает Норвегия в своей обычной холодной манере, следуя за неугомонным любовником. Чёрная шёлковая лента закрывает его глаза, дабы он раньше времени не увидел «что-то потрясающее» и не испортил сюрприз. Два последних месяца датчанин светился ярче солнца, обещая ему грандиозный подарок. Норвегии было всё равно, но он не возражал.

- Ну всё, теперь можно! – сильные пальцы распутывают узелок на затылке у норвежца.

- Та-да! Добро пожаловать в собственную спальню. На последнем этаже, с северной стороны, всё как ты любишь, - шепчет Дания ему на ухо, мягко целуя в висок.

Норвегия осматривает небольшую, но очень милую комнату. Стены украшены тёмными полотнами в стиле так уважаемого им фламандского ренессанса, два мягких кресла возле вмонтированного в стену камина, на книжных полках тёмного дерева гордо сверкают корешками дорогие издания его любимых книг: «Город Солнца», «Зимняя сказка». Просто, неброско, со вкусом – датчанин прекрасно знает, что ему нравится.

- Спасибо, - тихо отвечает Норвегия, легко сжимая ладонь любовника в знак благодарности.

Воодушевлённый Дания подводит его к широкой кровати и усаживает на покрывало, становясь рядом с ним на колени. Его яркие голубые глаза лучатся искренним счастьем, и Норвегии кажется, он вот-вот ослепнет.

- Тебе, правда, нравится?

- Да, - Нор запускает пальцы в спутанные светлые волосы любовника, заставляя его гулко заурчать от удовольствия. – Очень красивая…клетка, - тихо заканчивает он.

Датчанин весело хохочет, прижимаясь лицом к его ноге.

- Почему клетка? Тут же нет решёток!

Норвежец молча притягивает его для поцелуя. Дания с энтузиазмом отвечает, и они падают на одеяло. Датчанин обнимает его крепко и надёжно. Сильные руки, как цепи – не вырваться.

- Я построил этот замок для нас с тобой, - Дания ласково целует его лицо.– Мы всегда будем вместе, я обещаю, всегда! Никому в целом свете не под силу разлучить нас! Я так люблю тебя, - страстно выдыхает он прежде, чем накрыть губы Нора глубоким, сладким поцелуем. Норвегия закрывает глаза, на ощупь расстёгивая плащ любовника. Дании не дано увидеть золотые прутья на окне его новой спальни.

- Нор, - выдыхает Дания, открывая глаза. Та же комната, та же кровать, но…реальность пронзает грудь наподобие метко пущенной стрелы. Удар кулаком в подушку совершенно не помогает выместить боль, и датчанин просто глухо скулит.

- Проснулся, спящая красавица? - знакомый голос заставляет его насторожиться, и слегка повернуть голову. Высокая фигура нидерландца оказывается в поле его зрения. – Надеюсь, ты будешь рад узнать, что отныне ты полностью в моей власти, и я официально могу делать с тобой всё, что захочу! Давай-ка поднимайся, попытаемся сделать из тебя человека.

Никогда в жизни датчанин так страстно не желал кому-то долгой и мучительной смерти.

0

8

Часть 7

- Ис, нужна помощь, - негромко зовёт нидерландец. Исландия тут же возникает на пороге спальни Дании как по волшебству. На нём теперь лежит забота обо всём замке, и нидерландцу остаётся только удивляться, насколько ловко и быстро он справляется с этой нелёгкой задачей. Исполнительный, послушный парень весьма помогает Холлу, ненавязчиво избавляя его от бытовых хлопот. Если бы с датчанином было так же легко сладить…

- Хочу искупать нашего страдальца, можешь пока перестелить простыни?

Исландия быстро кивает, исчезая в подсобке. Нидерланды только хмыкает, оборачиваясь к датчанину.

- Вот скажи мне, ты сам-то от себя ещё не устал?

Дания отрешённо пялится в стену, не обращая внимания на раздражителя. Мутные выцветшие глаза не видят ничего перед собой, взор их хозяина как будто обращён внутрь, в воспоминания. Нидерландец недовольно цокает языком. Это второе из возможных состояний датчанина: он либо бесится, посылая Холла подальше, либо отключается от реальности вообще, и тогда бесполезно даже пытаться до него достучаться. «Лучше уж пусть бесится», - решает про себя Нидерланды. Он может насильно вытащить датчанина из кровати, может засунуть в него немного еды, но заставить его вновь ожить не в его власти – тут нужно желание самого Дании. Нужна мотивация…

Пока же приходится справляться своими силами.

Думая о том, что в последнее время слишком уж часто таскает датчанина на руках, Нидерланды просовывает ладони под колени и спину приятеля, отрывая того от постели. Тихое шипение сквозь зубы свидетельствует о том, что он задел гниющие раны. Холл морщится от этой мысли, выворачивая в коридор и направляясь в небольшую ванную комнату, где Данию уже дожидается полный до краёв таз с горячей водой, мыло и пахучие целебные мази.

Унизительная роль сиделки весьма раздражает голландца, однако, ещё больше бесит его мысль о том, что датчанин сейчас не в состоянии самостоятельно справиться даже с такими простыми вещами, а главное - ему на это наплевать. В качестве небольшой мести он резко опускает обрюзгшее старческое тело лучшего друга в таз. Горячая вода тут же вгрызается в старые раны, и Дания закусывает губу, стискивая плечи Нидерландов до синяков и приглушённо рыча от боли. Настоящей, физической.

- Мудак!

Голландец слегка улыбается хриплому возгласу Дании – да, лучше уж пусть бесится.

Нидерланды устало плюхается в кресло рядом с камином, кидая на соседнее пыльный, пропахший дымом и столярным дёгтем плащ. Верфи в кошмарном состоянии: ни рабочих рук, ни оборудования – всё разворовано. И чёрт бы побрал этих тупых баранов - датчан, которые отказываются идти хоть на какое-то сотрудничество, просто разворачиваясь к нидерландцу спиной и молча дожидаясь, когда он уйдёт. С превеликим трудом ему удалось разыскать старого мастера, неохотно согласившегося показать ему заброшенные доки и мастерские. Нет, он не ожидал чего-то другого, но всё же вид гниющих балок перекрытий, покалеченных станков, проваливающийся под ногами пол привели его в уныние. На восстановление потребуются огромные средства и месяцы упорной работы, и как он должен это осуществить, если его не слушает даже прислуга в замке?! Все свои поручения ему приходится передавать через Исландию. Благо мальчишка имеет на людей влияние.

Он закрывает лицо ладонями и тихо, обречённо стонет. И как можно было так запустить страну за какие-то 3 года?!

Ко всему прочему, проверив состояние их, на данный момент общих финансов, нидерландец приходит к неутешительному выводу, что если в ближайшее время что-то круто не изменится, очень скоро Дания утянет его за собой в бездонную долговую яму. Им нужны деньги… много денег для закупки дерева, продуктов и всего остального. Можно попросить кредиторов списать хотя бы половину задолженности, но это мало поможет. Его банки под давлением уже простили датским все долги, но основная часть средств была заимствована у Пруссии с Австрией, а с этим уже сложнее.

Голландец протягивает руку к своему плащу, извлекая из внутреннего кармана футляр с трубкой и табак. Дым затекает в лёгкие, позволяя немного расслабиться.

Он откидывает голову на спинку, перебирая в уме потенциальных инвесторов. Франция отпадает сразу. После наполеоновских войн дядя гол как сокол и голоден как волк. Как и Испания. Немцы занимаются устройством своего собственного государства, им сейчас не до этого. Британия? Нидерланды слегка усмехается, пытаясь представить себе, какая муха должна была бы укусить Артура, чтобы он расщедрился на инвестиции для восстановления одного из своих конкурентов по морю. Нет, об этом не может быть и речи, хотя… Глаза Нидерландца загораются азартом. Можно попробовать кое-что ещё, но это уже потом.

Пока же остаётся только один возможный вариант. Бервальд.

Голландец устало вздыхает, проигрывая в воображении предстоящий разговор с неуступчивым шведом, который по упёртости вполне мог бы дать Дании пять очков вперёд. Вот уж кому меньше всех выгодно, чтобы датчанин вновь встал на ноги. Что он может ему предложить в обмен на деньги и необходимое сырьё? Нидерланды не любит так играть. Он никогда не садится за покерный стол, не имея хотя бы двух дополнительных джокеров, по одному на каждый рукав. А Бервальд уже получил всё, что хотел: Норвегию, слабого, разорённого Данию и моральное удовлетворение от собственной победы.

Холл останавливает взгляд на языках пламени в камине – ему неуютно в этом месте. В этом мрачном замке всё просто пропитано призраками прошлого и воспоминаниями, настолько живыми, что кажется он может видеть неясные тени бывших обитателей. Волосы на затылке у Холла начинают шевелиться, когда одна из них отделяется от стены и движется к нему. К его радости тень оказывается всего лишь Исландией. Парень подходит к камину и присаживается рядом прямо на пол.

Холл слегка ежится, но кажется Ис не чувствует холода, идущего от камней. Какое-то время он молчит, уставившись в огонь.

- Он тает на глазах, - тихо произносит он, протягивая руку к пламени. Тонкие пальцы на фоне жадных красно-рыжих язычков завораживают. Исландия немногословен и он почти никогда не говорит то, что на самом деле имеет в виду. «У нас не выйдет, он умирает, мне страшно». Он очень похож на Норвегию внешне, но глаза не имеют ничего общего с двумя покрытыми ледяной коркой синими озёрами. В них голландец видит непреклонную силу и упрямую надежду на успех, то, чего ему в последнее время так не хватает в глазах лучшего друга.

- Ел сегодня что-нибудь? – тихо интересуется Нидерланды.

Исландия задумчиво качает головой. Огонь облизывает его пальцы, и нидерландцу приходит в голову странная мысль, что Ис в отличие от свои бывших покровителей не боится ни холода, ни жара. Интересно, а кого из них он любит больше?

- Кхм, меня не будет пару недель, - собирается с силами Нидерланды, твёрдо встречая отчаянный взгляд. «Только не опять, не оставляй меня наедине с этим кошмаром, пожалуйста!» Исландия закусывает губу, но ничего не произносит. В сравнении с датчанином ему гораздо лучше удаётся контролировать свои эмоции. – Нам нужны деньги, придётся навестить Стокгольм.

Холл не собирается что-то скрывать от своего маленького союзника. Словно немного успокоившись, Ис оборачивается обратно к огню. Странное, нечитаемое, слишком взрослое выражение застывает на его подростковом лице.

- Что ж, передавай привет соседям, - деревяшки тихо потрескивают в камине, и Нидерландам кажется, будто он впервые видит тень улыбки, нет, знакомой ухмылки на губах маленькой нации…

0

9

Часть 8

Нидерланды с упоением вдыхает свежий, чуть горьковатый воздух Балтийского моря. Кажется, что в туманной, душной датской столице он уже разучился дышать полной грудью, и теперь лёгкие неприятно ноют, вновь раскрываясь. Доски палубы любимого корабля толкаются в ноги, даря ощущение стремительности, по которому за это время он уже успел соскучиться.

Забавно, но стоило им покинуть безветренный словно болото Зунд и чуть выйти за границы датских территориальных вод, как плотный, кислый туман рассеялся, словно по волшебству, в паруса ударил сильный попутный ветер, а скорость возросла до 20 узлов, заставив корабль буквально запеть. Путешествие до Стокгольма не заняло и недели.

С самого первого дня голландец не переставал репетировать свою предстоящую беседу с угрюмым и неуступчивым датским соседом, всё больше убеждаясь, что ему особо нечего ему предложить. За долгие годы конкуренции, а порой и вынужденного сотрудничества Нидерланды успел достаточно хорошо изучить стиль внешней политики своего оппонента. Не склонный к союзам и альянсам, Швеция играл в открытую, до конца, несгибаемо и твёрдо пробивая себе путь к намеченной цели. И когда швед принял решение разрушить датское королевство, подкосив его основу и убив всякую волю к сопротивлению, он этого добился, несмотря на уловки и порой невероятные по своей сложности политические ходы датчанина.

Нидерланды хмурится, когда ласковый летний ветерок бросает ему в лицо одну из золотых прядок. «Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, что ты болван, Дания».

Как не удивительно, небо над Стокгольмом ясное и высокое. Город предстаёт перед голландцем во всей красе, приветственно раскрывая объятия медленно заходящему в Меларен кораблю.

Ему же приходит на ум некрасивая история, которую однажды поведал ему набравшийся до зелёных чертей Дания. Хоть это и произошло почти три столетия назад, почему-то Холл не сомневается, что Швеция всё ещё прекрасно помнит мрачный ноябрь 1520-ого.

- Ха! Ну и где же твой прекрасный Густав Эрикссон, а? – веселится Дания, приказывая отрубить голову очередному мятежному бонду.

Швеция не может ответить – сломанная челюсть распухла и мешает говорить. К тому же в ходе «наказания» он потерял очки, и теперь мир расплывается перед глазами серо-багровыми пятнами.

Предательство названного брата пронизывает каждый нерв, заставляя всё тело звенеть от гнева. Непонимание, смешанное с горечью разочарования грызёт шведа изнутри.

Да, они могли воевать, жечь города, калечить и уничтожать людей, топить корабли, но не нарушать клятвы. Бесчестие не прощается. Он же дал своё слово…

Ставший ненавистным голос затекает в уши подобно яду. Крики верных ему людей заглушает стук крови в барабанных перепонках. Бервальд знает, ненависть, чистая как небесный огонь, заставляет его сердце биться так яростно.

- Видишь ли, Бер, - датчанин наклоняется к самому лицу и ласково гладит его по слипшимся от крови волосам. - Если бы у тебя были яйца, ты бы дал мне отпор, но всё, на что ты годен, это лежать тут и скулить, как побитый щенок, - датчанин презрительно фыркает.

Его горячее дыхание касается губ шведа, заставляя того внутренне содрогнуться от отвращения.

- Посмотри на себя, ты ничтожество! Жив только потому, что Я тебе разрешил. Ты никто и ничто без меня!

Швеция собирает остатки сил и плюет в лицо лицемеру и тирану. Дания неверяще ухмыляется, стирая кровавый плевок со щеки. В следующий момент Оксеншерна получает сокрушительный удар в живот металлической подмёткой сапога.

- Существует ли хоть одна достойная причина, по которой я должен поставить здесь свою подпись? – в подчёркнуто любезном тоне Бервальда Нидерланды не слышит ни малейшего намёка на эмоции. Ни триумфа, ни раздражения, ни заинтересованности. Глухо, словно в каменном колодце.

Большие руки Оксеншерны покоятся на простой столешнице светлого дерева. Контракт, подготовленный голландцем, лежит перед ним, но он даже не удосужился мельком пробежаться по нему взглядом, словно заранее знал, что условия для него неприемлемы. Холл сглатывает, внутренне собираясь перед лицом хитрого и опасного соперника, пытаясь совладать с собственными мыслями, которые разлетаются в голове со скоростью ветра.

Ему не дают покоя эти огромные ладони, выглядящие такими беспомощно неуклюжими в мирном окружении бумаг, перьев и чернил. Они явно предназначены для того, чтобы сжимать рукоять меча или ломать хребты врагам.

Безмятежный стальной взгляд шведа словно заранее накладывает вето на все аргументы, которые Холл неделю готовил, чтобы ответить именно на этот вопрос. Он пытается просчитать своего соперника, раз уж прочитать его невозможно. Искренность, вот, что ценит Бервальд: нужно либо признаваться, что положение безвыходное, и умолять, либо… врать от начала и до конца. И выбрать лучше то, в чём он действительно хорош.

Холл облизывает так не кстати пересохшие губы:

- По условиям договора шведские корабли получат в свободное пользование склады Копенгагена.

- В этом нет необходимости, - вежливо, но твёрдо отвечает Бернвальд. – Мы использует Мальмё и Хельсинборг в качестве пересадочных пунктов.

- Это глу-у…экономически невыгодно, и ты сам это понимаешь, Бернвальд, - произносит голландец тоном профессионального биржевого брокера. – Копенгаген – лучший порт в регионе. При всём уважении шведские города не смогут предоставить и половины мощностей необходимых, чтобы обслуживать весь траффик по Эресунну. Это угрожает не только непосредственно твоему положению, но затрагивает и интересы Гилберта, Артура, Ивана, мои, наконец. Учти, это может иметь последствия, - нидерландец неприятно улыбается дабы сделать угрозу в своих словах, более явной. Одна из огромных ладоней шведа непроизвольно сжимается в не менее огромный кулак. - Да и к тому же, - длинный палец Холла опускается в пятый пункт контракта. – По условиям соглашения шведские корабли освобождаются от уплаты Зундской пошлины, - он откидывается в кресле, встречая слегка заинтересованный взгляд своего собеседника. – Разумеется не навсегда. На 15 лет.

- Мои корабли и сейчас не платят никаких глупых сборов. Не будут и в будущем.

- Но после восстановления флота…

- Его не будет, - отрезает Швеция.

- Будет, - спокойный тон голландца явно контрастирует с его напряжённой позой. – C помощью твоих денег или нет, но будет. Я лишь предлагаю довольно быстрый и удобный способ заработать на его нынешнем уязвимом положении. Ни на одно из возможных вложений в Европе ты не получишь таких высоких процентов. Решай. Это просто бизнес, ничего личного. Опять же это даст тебе возможность сказать ему после, что, - Нидерланды позволяет себе еле заметную ухмылку, - это твоя заслуга.

На твёрдом напряжённом лице его собеседника не дергается ни один мускул, и Холл понимает, что явно не попал, куда метил. Месть свершилась, ярость ушла, осталось лишь равнодушие. Кажется, сделка не выгорит, несмотря на все его усилия.

- Мой ответ нет, - продолжает его мысль Бервальд. – Шведско-норвежское королевство не приемлет…

- Добрый день, - отдающий вечными льдами голос заставляет обоих мужчин непроизвольно вздрогнуть.

Норвегия аккуратно прикрывает за собой даже не скрипнувшую при его появлении дверь и приближается к столу. Он замирает рядом с креслом Холла, поднимая глаза на своего сюзерена. Их взгляды скрещиваются подобно клинкам, и голландцу кажется, он слышит как начинает потрескивать воздух, будто во время грозы.

- Нидерланды, - тихо произносит норвежец. – Ты не оставишь нас на десять минут?

Холл выходит от Швеции, нервно распутывая простой бежевый шейный платок и расстёгивая две верхние пуговицы рубашки. Мокрый от пота воротничок уже успел здорово натереть под горлом. Если упрямый датский баран не оценит то, что он только что для него сделал, он его точно пристрелит, причём, без всяких угрызений совести.

И вообще, что чёрт возьми, только что произошло? Разве Норвегия не достался Оксеншерне в качестве бесправного победного приза?

Нидерланды выходит на небольшой балкон, чтобы выкурить трубку и подумать. Что-то здесь не чисто. Надо было хоть раз проглядеть политическую основу их союза, может быть нашёл что-то полезное.

Полностью погрузившись в размышления, он успевает уловить звук приближающихся шагов в самый последний момент до того, как тонкие холодные пальцы с силой дёргают его за рукав. Уже зная, кого он может увидеть, голландец оборачивается.

- Держи, - Норвегия суёт ему листы соглашения, на последнем из которых сверкает ещё не подсохшими чёрными чернилами крупная подпись и печать Королевства Швеции. Вопрос "как тебе это удалось?" вертится у голландца на языке, но задать его он не успевает.

- Как там они? – неаккуратно слетает с бескровных губ скандинава. Нидерланды ненавязчиво высвобождает рукав из бледных пальцев.

- Они? – переспрашивает он, делая вид, что не понимает, о ком собственно речь.

- Не строй из себя дурака, ты бы вряд ли приехал умолять Бервальда о помощи, будь всё радужно. Я хочу знать, что с ними, - холодно уточняет Норвегия, слегка хмурясь. Нидерландец нарочито расслабленно затягивается любимой трубкой. Ему не нравится ни тон норвежца, ни оборот, который принимает разговор. Раскрывать истинное положение вещей совсем не входило в его планы. Однако, Норвегия, кажется, обо всём осведомлён, и лишь ждёт подтверждения своих нерадостных догадок.

- Ооо, всё просто прекрасно, - сухо отвечает голландец, выдыхая дым через ноздри, - Исландия передавал привет. И по-моему, Дания больше не хочет жить.

Нидерланды не верит собственным глазам, когда на всегда холодном, словно фарфоровом лице Норвегии проступает гримаса боли. Он закусывает губу, опуская взгляд.

- Увези его оттуда, - произносит он, прежде, чем развернуться на каблуках и покинуть растерянного голландца. – Он умрёт в Розенборге.

0

10

Часть 9

Каким образом можно разрушить чей-то мир? Нет, не оторвать кусок и успокоиться, а именно растоптать, уничтожить до основания, не оставив камня на камне. Ответ очевиден – опровергнуть базовые предпосылки, и система рассыплется сама по себе. Распадётся на отдельные, противоречащие друг другу элементы. Основа – самое слабое место в любых аргументах. Если фундамент дома ненадёжен, первая же буря разрушит его. А если эта чья-то жизнь… «Во что ты верил, Дания? Почему это так тебя подкосило? Что заставило желать самоуничтожения словно самого прекрасного на свете подарка? Что вынудило тебя забыть, кто ты на самом деле? Почему ты решил опустить руки и перестать бороться? Почему решил сдаться? Что случилось с твоим внутренним двигателем, который вечно гнал тебя вперёд, не давая отчаиваться?» - только вопросы и ни одного ответа. Нидерланды не прекращает ломать себе голову с тех пор, как отчалил от берегов Швеции. Он замирает у главной мачты, прислонившись к ней спиной, и отстранённо наблюдает за постепенно сереющими неспокойными волнами Балтики. - «Ты словно сломанный медленно ржавеющий механизм, а у меня нет правильного ключа».

Кажется, от постоянных размышлений у Холла уже звенит в ушах: что-то в этой цепи не сходится. Поведение Норвегии явно сказало ему о том, что он по крайней мере немного волнуется о своём покинутом любовнике, а значит датчанин бы скорее сдох, чем оставил попытки вернуть его любой ценой. Однако, он не пытается. А значит было ещё что-то, но что? У голландца нет ответов, кроме догадок, но ни одна из них не в силах оправдать поведение Дании. Его апатия, его равнодушие – знак преступной капитуляции перед жизнью, причины которой Нидерланды не может понять.

В добавок ко всему Холла терзает странная тревога, похожая на противный шёпоток в подсознании, который голландец тщетно пытается прогнать мыслями. Тот лишь становится тише, но не исчезает.
Корабль напарывается на Зунд словно на мель, застревая в мёртвых датских водах пролива, как в капкане. Скорость падает почти до нуля, но голландец лишь недовольно цокает языком, игнорируя объективные причины, и прикрикивает на своих людей, чтоб поторапливались. Стук в его голове нарастает, мерным и безжалостным ходом точных швейцарских часов. Громче и громче грохочет в ушах «Торопись. Что-то не так!».
Пока корабль швартуется в гавани, голландец нервно вглядывается в туманную дымку, поверх блёклых, словно присыпанных землёй кровавых крыш города.

«Увези его оттуда, он умрёт в Розенборге» - подстёгиваемый своей нечеловеческой интуицией, Голландия сбегает на пристань, и быстро ныряет в облезлые кварталы Конгеснютоув. Норвегия дал ему хороший совет, но когда Нидерланды наконец оказывается перед замком, то понимает, что он слегка опоздал. Подобно сорняку из северной башни тянется к небу чёрный, густой столб дыма. Нидерланды расталкивает локтями толпу апатичных, словно пьяных зевак и взбегает по острым ступеням, благодаря создателя за длинные ноги. В голове бьётся одна единственная мысль – «северная сторона, спальня норвежца, там же Дания!»


Дания смаргивает, выходя из ступора, и возвращается к реальности, созерцая серый потолок. Добротный крепкий каменный мешок. Как он здесь оказался? Он не знает. Его память играет с ним в странные игры: он не помнит, что с ним происходило пять минут назад, но фразы, которые от настоящего отделяют века, звучат в ушах как живые: очень красивая…клетка.

- Птичка вырвалась на волю… - шепчут мертвенные губы. Он с трудом поворачивает голову, грязно серые нитки волос сбегают по наволочке. Покой, ему так спокойно уже несколько дней, сколько точно он не знает. На ночном столе у изголовья стоит нетронутый с утра завтрак. Верный инструкциям голландца Исландия продолжает приносить еду три раза в день, несмотря на то, что брат к ней не прикасается. Краткая вспышка осознания мелькает на лице Дании: Холл, он что-то говорил ему о долге, о слабости. Нидерландец постоянно цеплялся к нему почём зря, и что он вообще тут забыл? Ну ничего, главное исчез, и теперь датчанин может позволить себе снова быть с ним…

Старческие черты медленно разглаживаются… Он видит в кресле своего норвежского принца с раскрытой книгой в руках. Тонкие пальцы бесшумно перелистывают старые жёлтые страницы, мелькают золотые перстни, в окно льётся мягкий, по-северному бледный рассвет. Это одна из его любимых книг - «Зимняя сказка». Дания ласково улыбается.

- Что ты читаешь? – датчанин и так знает ответ на свой вопрос, но это не самоцель. Норвежец не реагирует, продолжая с невозмутимым спокойствием заниматься изучением букв, но Дания видит, что он уже не читает. Если что-то его отвлекло, он не может сосредоточиться. Норвегия много раз говорил об этом, но датчанин продолжает разговаривать с ним в такие моменты, может быть, именно потому, что хочет его отвлечь.

- Ноооор.

- Не твоё дело.

- Но я хочу знать, Нор!

- Ты и так знаешь, - норвежец неожиданно поднимает голову. Его лицо как обычно ничего не выражает – застывшие черты, памятник спокойствию. Однако странный взгляд на любимом лице, словно смесь скрытой боли, страха и тревоги против воли заставляют датчанина прислушаться к его словам. Он уже где-то видел это, он уже точно слышал это, и смысл ему не понравился. – Ты и так всё знаешь, Дания.

- Нор? - датчанин рывком садится в постели, но юноша в кресле пропадает в тот же миг, оставляя после себя пустоту. Дания непонимающе вглядывается в освещённую лишь несколькими лампами непроглядную тьму, силясь отыскать остатки прекрасного видения. Что с ним происходит?

Он с трудом поднимается на непокорные ноги и, пошатываясь, доходит до стола в слепой вере, что глаза внезапно отказали ему, и Норвегия продолжает сидеть на своём месте. Но не находит ни следа человеческого присутствия, ни тепла тела. Датчанин в неверии поднимает взгляд на книжную полку – толстый слой многолетней пыли покрывает дорогие корешки.

Дания хватается за столешницу в попытке удержаться на ногах.

- Это не правда, - шепчет он. – Не правда!

Масляная лампа летит в стену, разбивается, разбрызгивая тёмную, горючую кровь по полу. Огонь мгновенно вспыхивает на её поверхности, словно стараясь стереть следы человеческого гнева.

Дания не мигая смотрит на пламя.

- Давай вместе наблюдать, за тем как он будет гореть?

Город пылает. Бушующий огненный вихрь, поднимается над любимыми древними улицами, над каналами, пожирая мосты и людей. Обугленные остатки домов, медленно уходящие под воду корабли, от жара расплавляются даже железные перекрытия и балки.
Дания бежит со всех ног, на ходу зачерпывая горсть грязной воды из канала, кидая её себе в лицо. Мокрая тряпка, когда-то бывшая его платком уже не спасает от сажи и копоти, которые плотной массой оседают в лёгких. Люди мечутся вокруг него в безумной панике, пытаясь спасти свои жизни и жизни тех, кто им дорог. Они не слушают его. Снаряды как град сыплются на замок, угрожая взорвать его следующим прямым попаданием. Как он мог это допустить?

- Посмотри, что ты с нами сделал? Твоя жадность, твоё упрямство привели нас к этом. Ты единственный виновен во всём, - безжалостные слова произнесены равнодушным, даже каким-то скучным тоном.

- Я не хотел… - Дания качает головой, удивляясь тому, зачем он выжил в ту страшную ночь обстрела. Ночь, когда он едва не потерял свою семью. Он же нёс за них ответственность… Он обещал защищать их до последнего вздоха, до конца. Или этого не было на самом деле? Что с ними произошло, всё же было так замечательно? Или не было…

«Мы всегда будем вместе, я так люблю тебя», - в комнате становится жарче, огонь медленно облизывает дорогой ковёр, подбираясь к замершему в отчаянии посреди комнаты старику. Нечем дышать. Но внутренняя агония жжёт больнее пламени. Норвежец прав, он знал всё с самого начала.

Дания закрывает глаза, сжимая руку в кулак.

- Да будет так, - он подходит к двери, поворачивая ключ в замке.

Нидерланды оказывается около спальни датчанина одновременно с Исландией. Мальчишка бел как полотно, и зорким взглядом голландец подмечает обожжённую до мяса правую ладонь. Мгновение уходит на принятие решения.

- Отойди, - кидает он, выхватывая пистолет и прицельно стреляя в замок. Раз, два, три. Голландия со всей силы пинает дверь, и покорёженный язычок не выдерживает, прогибаясь. Нидерландец откланяется к стене от волны огня, вырывающейся из помещения навстречу кислороду, и проскальзывает внутрь. Через секунду он бесцеремонно вытаскивает оттуда упирающегося, кашляющего датчанина, волосы и одежда которого уже начинают тлеть.

- Все на улицу, живо.

Исландия выбегает первым, сразу за ним перед толпой зевак появляются высокий мужчина в закопчённом пальто, небрежными и злыми движениями подгоняющий худого, словно каторжника старика с чёрными следами сажи на лице.

- Исландия, собирай вещи, мы переезжаем, - ультимативным тоном заявляет Нидерландец, удерживая под локоть трясущегося от кашля датчанина.

- Я никуда…никуда… не пойду! – Дания пытается вывернуться из стального захвата.

- Тебя никто не спрашивает, - пренебрежительно кидает голландец, - я не обсуждаю свои решения с умалишёнными.

Глаза датчанина загораются бешенством, отражая всю внутреннюю боль, с которой он больше не в силах справляться. Он должен дать ей выход, сейчас.

- А придётся…

Толпа вокруг них внезапно забывает о горящей подобно факелу башне, переключая своё внимание на голландца. Словно волна ряби проходит по лицам, уродуя людские черты до неузнаваемости чистой, почти инстинктивной ненавистью. Они не осознают источника своего гнева, да это и не важно, ведь они ясно видят перед собой его причину. Высокого мужчину в плаще.

Нидерланды нервно сглатывает, опасливо озираясь. Дания не стабилен, и сейчас он не может найти другого способа выместить свою злобу кроме как на том, кто пытается ему помочь. Голландец мысленно считает оставшиеся в пистолете пули – хватит от силы на трёх и то если стрелять метко. Одного взгляда на взбешённую толпу достаточно, чтобы понять, что это мало поможет ему.

Датчане окружают их плотным кольцом, готовые броситься на Холла и растерзать его в любую секунду.

- Я никуда не пойду, - рычит Дания, не сильно обращая внимание на то, какой эффект его жажда крови оказывает на людей. – Я останусь тут, а ты катись на все четыре стороны! Сейчас же!

- Успокойся, - голландец старается, чтобы его голос звучал уверенно, но это сложно, особенно, если находишься в эпицентре толпы, полной ненависти. Ненависти к тебе. Его рассудок ищет выход из положения. «Исландия, Исландия», - всплывает в его мыслях. Единственное больное место Дании. Единственный человек, способный вызывать жалость. Подросток напугано топчется возле голландца, едва сдерживая крик при взгляде на чудовищ, в которых превратились соотечественники Дании. Стараясь не задумываться о моральной стороне своего поступка, Нидерланды взводит курок и упирает слегка тёплое дуло пистолета в висок исландца.

В глазах датчанина мелькает ужас почти тут же сменяющийся бешенством. Нидерландец предупреждающе качает головой.

- Не дури, Дания, ты знаешь, что такое пуля в висок, - нидерландец прижимает к себе трясущегося от страха подростка, незаметно поглаживая его по запястью в попытке успокоить. – Он выживет, но будет ооочень больно. Хотя после того, что ты сделал с вашим общим государством, всё может закончиться и похуже.

Дания колеблется, люди вокруг них замирают в нерешительности, словно собаки с уже оскаленными для бойни клыками, но всё ещё не рискующие броситься на волка.

- Помоги мне, - выдыхает голландец на ухо своему юному союзнику, так что никто другой не может его услышать.

Исландец поднимает огромные глаза на датчанина и еле слышно просит, в дрожащем голосе сквозит паника.

- Папа, пожалуйста…

Дания рычит в бессилии, лицо словно трещиной пересекает страданием, и он падает на колени. Люди, только что готовые буквально растерзать голландца, перестают проявлять к нему интерес и покидают двор Розенборга, отправляясь по своим делам. Как раз в этот момент выгоревшая насквозь северная башня с грохотом обваливается внутрь себя, а нидерландец с облегчением отпускает юношу, которого до этого удерживал на манер заложника. Укол стыда, но он принесёт свои извинения потом, сейчас не время.

- Мы переезжаем, собирай вещи, - повторяет он парню, прежде чем повернуться к другу. Дания смотрит на покалеченный замок так, словно пришёл на похороны, дабы сказать последнее «прости» тому, кто уже не услышит.

0

11

Часть 10

- Смотри, это называется прямой заём, - наставительно произносит голландец, демонстрируя Исландии отчёт королевства за последний год. Они сидят за письменным столом в той комнате, которую Голландия определил себе под кабинет. Большие узкие окна выходят прямо на церковь святого Антония, и по утрам звон колоколов часто будит голландца, если он умудряется уснуть тут же на диванчике или в кресле, полностью погрузившись в отчёты и ломая голову, как бы найти выход из создавшегося положения. Скоро серое, монотонное лето смениться такой же серой, дождливой осенью, а зиму, подобную прошлогодней, им вряд ли удастся пережить.

Как правило, по утрам Холл угрюм и не разговорчив, и Исландия узнаёт об очередной бессонной ночи только по воспалённым красным глазам и чернильному следу на щеке.

После розенборгской «драмы», разыгравшейся несколько месяцев назад, Нидерланды перевёз его и датчанина в старую квартиру в одном из непримечательных домов недалеко от Ратуши. Исландия сразу же занял небольшую гостевую каморку рядом с кухней, Дании голландец отвёл спальню, а сам сначала рассчитывал обитать в гостиной на диване, на котором с трудом помещался из-за длинных ног, однако со временем окончательно переселился в рабочий кабинет.

Несмотря на катастрофическую тесноту, здесь было гораздо уютнее, чем в полуразрушенном замке. Нидерланды знал, что раньше Дания использовал это место, чтобы побыть «наедине с собой», как он сам однажды признался. По мнению голландца, данный момент как нельзя лучше подходил под определение побыть наедине с собой, а желательно вновь стать собой.

К тому же переезд явно пошёл на пользу Исландии, у подростка улучшилось настроение, он стал чаще улыбаться, и некоторое время спустя Нидерланды с удивлением обнаружил у него довольно едкое чувство юмора. Однако, перемены никак не отразились на датчанине, который день за днём продолжал свой упрямый бойкот. Каждое утро начинается чуть ли не с драки за то, чтобы он поел, помылся, оделся. После Холл вытаскивает его на балкон, в целях профилактики заставляя наслаждаться видом умирающего города. Пусть знает, что его идиотская несговорчивость делает с людьми, ему полезно.

- Всё в кредит, так что мы теперь в долгах, как в шелках, - невесело ухмыляется Нидерланды. – Продовольствие поступает из Шлезвига и Передней Померании, у них два года назад был богатый урожай, ещё кое-что из Саксонии. Уголь приходит морем из Швеции, корабельный лес из Осло, - он обводит нужные колонки цифр карандашом. Исландия тихо сидит рядом с ним, просматривая статистику и внимая быстрым, живым комментариям голландца. Холл часто устраивает ему небольшие лекции, чтобы ввести в курс дела. – Пару месяцев назад мы, наконец, восстановили порт, подновили кое-какие склады и главный терминал, однако, рабочих рук не хватает, и основной грузопоток всё равно идёт в обход, через Бельты, а оттуда в Роскилле и Эльсинор, потом в Ютландию.

Голландец на секунду замолкает, сосредоточенно постукивая карандашом по столешнице и обдумывая, когда такая политика снова заведёт их в тупик, а он-то, краснобай, наобещал Швеции заоблачные проценты.
Одним из многочисленных и не то чтобы очень приятных сюрпризов, которые скандинавы умудрились ему преподнести, оказался огромный пробел в образовании Исландии и, надо сказать, обнаружился он совершенно случайно.

Тем утром у Холла была назначена аудиенция с монархом, а после переговоры в палате промышленников – инфраструктура в стране пришла в упадок не столько из-за войны, сколько из-за безответственного отношения, поэтому отдалённые регионы страдали от нехватки продуктов и одежды, и у Нидерландов просто не было времени сделать анализ экспортного оборота, который нужен был ему к завтрашнему докладу в фолькетинге. Мальчишка же много раз предлагал ему помощь не только в хозяйственных, но и государственных вопросах, поэтому Нидерланды со спокойной совестью выдал ему отчёт о внешней торговле с Британской империей и Французской короной, а сам отправился на заседание. Вечером, когда до смерти уставший голландец притащился домой, он обнаружил исландца в собственной комнате, задание тот так и не сделал. Попытки выяснить причину не увенчались успехом. Временами проявлявшаяся в его характере замкнутость неприятно напоминала голландцу о Норвегии. Под конец выведенный из себя Холл выпалил, прежде чем успел хорошенько взвесить свои слова:

- Я не понимаю, в чём дело! С этим справился бы любой ду…даже младший Италия!

Исландия поднял на него усталые красные глаза и просто, без обиняков сказал такое, от чего у волосы на голове у Холла, если и не встали дыбом, то точно слегка зашевелились.

- Я не понял ни слова.

Оказалось, что парень едва-едва умел считать, а читал только по-датски, -норвежски и –исландски, не имел ни малейшего понятия о таких науках, как философия, астрономия, арифметика и политэкономия. Нидерланды быстро взял себя в руки, и начал планомерно и систематично восполнять этот пробел. Он устраивал Ису небольшие уроки, когда работал дома, или выдавал книги и словари, если куда-то уходил.

Не сказать, что у Исландии проявился какой-то особый талант к обучению, но он добросовестно исполнял все указания, и со временем Холл надеялся, что тихий юноша справится с той ролью, которую он ему уготовил. Хуже всего Исландии давались иностранные языки, видимо, сказывалась многолетняя политика изоляционизма. По-хорошему, надо было давно заняться системой образования в подчинённых датских территориях, но у Нидерландов и без этого было дел по горло, и посему это как всегда отправилось в конец его личного списка неотложных дел.

- На сегодня всё, - голландец встаёт из-за стола, медленно подходя к стеллажу и перебирая книги, имеющиеся в небольшой библиотеке Дании. В основном тут хранятся труды немецких физиков и математиков – совершенно нечитаемые даже для Холла, да ещё и на языке оригинала, а у исландца явно выраженная аллергия на сухой, рокочущий немецкий. У датчанина весьма своеобразный вкус.

Внимание Голландии привлекает потёртый золотисто-коричневый корешок со скромным названием «О паровых турбинах», и повинуясь смутному предчувствию, он вытягивает томик из стеллажа, быстро просматривая страницы. Он довольно скептично относится к идее использования паровых машин в обычной жизни, с его точки зрения, это забавное, но весьма дорогое хобби без какого-либо применения в реальности, а следовательно извлечения прибыли. Видно, что датчанин совершенно безалаберно относится к книгам: время от времени на полях попадаются пометки, расчёты и даже комментарии. Холл фыркает, пролистывая книгу, и тут из середины выпадает несколько пожелтевших от времени листов. Заинтригованный голландец наклоняется и подбирает их, рассматривая немного угловатый, неаккуратный почерк своего друга, вчитываясь в короткие строчки.

Исландия видит, как лицо Нидерландов меняется с сосредоточенного, на удивлённое и радостное, потом меж бровей залегает морщинка, а губы сжимаются в тонкую бескровную линию. Пальцы сминают листы, и он на минуту прикрывает глаза.
- Что…? – Исландия привстаёт с кресла, когда Нидерланды пересекает комнату большими шагами, резким, рассерженным жестом сдёрнув свой плащ с вешалки.

- Не жди меня сегодня к ужину, Ис, ложись спать, - кидает он напоследок, грохнув входной дверью с такой силой, что подросток вздрагивает. Он впервые в жизни видит вечно спокойного голландца до такой степени разъярённым.

- Эй, Нор! – Дания влетает в тронную залу замка, сжимая в руке несколько смятых листов. Идея, только что пришедшая ему в голову, кажется ему поистине гениальной. – Ты только послушай, что я придумал!

- Дания! - норвежец поднимает руку, жестом останавливая не слишком связный поток слов, вот-вот готовый вырваться из фонтанирующего энтузиазмом датчанина. Что-то странное, напряжённое в его позе и в тоне, которым он произносит это единственное слово, заставляет датчанина забыть о том, что он хотел сказать. Норвегия отводит взгляд, словно что-то мешает ему посмотреть любовнику в глаза, прямо и открыто, как он обычно делает. Что-то…Дания продолжает улыбаться, но это застывшая на лице маска, потому что неприятные предчувствия никогда его не обманывают, никогда. – Отпусти меня, я хочу быть свободным.

Листы, беспорядочно исписанные формулами и с наспех сделанным чертежом, выпадают из ослабевших пальцев.

Нидерланды, пошатываясь, вваливается в гостиную и с размаху плюхается на диван. Бутылка рома в его руках, чуть накреняется, проливая несколько карамельных капель на светлую обивку, когда он пытается расстегнуть пляшущие под пальцами пуговицы плаща.

- Ч-чёрт бы тебя п-побрал, - невнятно бормочет Холл, прикладываясь к влажному горлышку губами, и делая несколько нервных глотков. После вечера, проведённого в одном из самых грязных портовых кабаков Копенгагена в компании бутылок, ставших ему на сегодня лучшими друзьями и собеседниками, комната перед глазами вращается с сатанинской скоростью. Голландец мысленно перебирает то, что он успел выпить: сначала был золотистый немецкий пилзнер, затем тёмный ирландский Гиннес – это он помнит хорошо, потом, кажется, были голландский прозрачный джин, немного французского вина и американская новинка – Бурбон, забавная, но ему не понравилось, по крайней мере, не впечатлило. Какие напитки следовали за этими, память Нидерландов не сохранила, но судя по бутылке английского рома в его руке и пустым карманам, их было много.

Нидерланды хмыкает, вновь присасываясь к бутылке. Ему так хотелось расслабиться, забыться. Он и не подозревал, что дошёл до своего эмоционального предела до того момента, когда сегодня утром наткнулся на эти проклятые расчёты корабля на паровом двигателе, сделанные Данией несколько десятилетий назад. Поначалу он страшно обрадовался вот оно, решение, патент на подобное изобретение позволил бы королевству датскому расплатиться со всеми долгами, он уже видел перед мысленным взором огромные стальные корабли, которым не нужны были бы паруса, и которые смогли бы в два-в три раза быстрее самых лучших шхун пересекать Атлантику. Однако, потом Голландия вспомнил, что несколько лет назад Альфред уже опробовал и испытал такой корабль, так что шанс, и огромные деньги, которые могло принести это мероприятие, были потеряны.

Но самым ужасным оказалось то, что дата в углу одного из листов – 17 апреля 1798 год – говорила, что придурок умудрился опередить США. И тут нервы у Нидерландца сдали, навалилась усталость и злость. Ему захотелось пойти в комнату к Дании, и прибить его самому, поэтому он предпочёл смотаться подальше от этого ада. Нидерланды понимал, что его желание помочь почти улетучилось, когда он понял, какое страшное преступление совершил его лучший друг – смерть идеи, самоубийство разума, уничтожение мысли, да ещё такой красивой, что захватывало дух.

Голландец стискивает бутылку, так что белеют пальцы. А может быть так и правда лучше? Ведь, он имеет полное право делать с Данией всё, что душе угодно, у него в конце концов есть бумага, подписанная королём. Он поднимается на ноги и направляется в комнату друга, неаккуратно задевая косяк плечом.

0

12

Часть 11

Сухое скуластое лицо датчанина матового жёлтого оттенка освещено слабым светом ночника, который Исландия всегда оставляет включенным на ночь. Выражение нельзя назвать спокойным, скорее безразличным ко всему. Брови скандинава сведены в одну линию, даже во сне он не расслабляется. В глубоких морщинах залегают сине-чёрные тени, и хотя голландец старался изо всех сил, процесс старения никак не идёт в обратном направлении, хотя сейчас датчанин всё же выглядит чуть получше, чем когда Холл впервые увидел его в Розенборге. Нидерланды всем весом приземляется на табуретку рядом с кроватью и вновь крепко прикладывается к бутылке, жадно вталкивая в себя последний глоток ядрёного напитка, который чуть ли не застревает у него в горле.
Дания не реагирует на внезапное вторжение, он как всегда спит тяжёлым, чугунным сном трупа.
- На всё наплевать тебе, правда? – пьяно спрашивает голландец, не обращаясь ни к кому конкретно. Всё это время его точило изнутри раздражение, в первую очередь на себя, и сегодня он просто дошёл до точки. И что его дёрнуло ввязаться в эту кретинскую историю? Надо было ещё тогда в самый первый вечер последовать совету Дании, развернуться и спокойно уйти. Ему же всегда было наплевать на чужие проблемы – хватало своих. Что же удержало его тогда? Память о дружбе с когда-то весёлым и деятельным скандинавом, отчаянный молящий взгляд Исландии? Голландия фыркает про себя: вряд ли, он никогда не был особенно сентиментальным.
Может быть, это всё дурацкая уверенность в себе виновата, эта наглая безграничная вера в то, что ему по силам любая, даже самая сложная задача, кажущаяся другим невыполнимой. Просто потому что он может всё, но "невыполнимая" оказалось ключевым словом в этом предложении.
Длинные пальцы голландца в нерешительности замирают над непроницаемым лицом скандинава, чуть поколебавшись, опускаются на скулу.
- Почему ты не послушал меня ещё тогда? - тихо выдыхает он. Морщины на коже, хрупкие кости Дании под его пальцами словно превращаются в визуальные образы, в разрушенные города, в пришедшие в негодность корабли, в поломанные судьбы, в озлобленность людей, в голод, в страх, в одиночество. Он успел так прочно связать их страны, что теперь отдача бьёт по нему самому. Нидерланды не выносит боли, но больше всего он не выносит боли вынужденной, постоянной, с которой ничего не может сделать. – Я ведь пытался предупредить тебя, что так и будет… Почему ты никогда никого не слушаешь?!
Нидерланды сам морщится от своего слишком громкого возгласа, прозвучавшего в ночной тишине остро и угрожающе. Дания даже не пошевелился, добудиться его ночью почти невозможно.
- Ты бы знал, как ты меня уже заебал своей тупостью, - ладонь голландца сама собой соскальзывает на горло Дании, обвиваясь вокруг истончившейся шеи. – Знаешь, ка-ак мне противно даже находиться рядом с тобой, я… презираю то, во что ты посмел себя превратить, - зловещий полупьяный шёпот, а пальцы медленно сжимаются.
В конце концов это ведь тоже выход, не так ли? Дания сам хотел этого, разве нет? Хотел… Хотел? так почему же?... И только сейчас до нетрезвого Холла доходит, почему датчанин не мог сделать этого сам, а ведь разгадка была так проста: как страна скандинав был неуязвим для смерти, даже если бы попытался себя убить. Возможно он и пытался? Наверняка, интуитивно он ощущал, что чем слабее он себя сделает, чем более открыто подставится под удар, тем проще будет тому, кто найдёт его первым. Жалкий ублюдок, он же именно этого и ждал! Теперь Голландия до конца понимает весь страшный смысл той бумаги, которую подписал для него король, и почему тот так нервничал. «Я не могу передать управление государством чужаку! Это слишком рискованно!» - отдаётся у него в голове голос Фредерика, Нидерланды нервно улыбается, его хватка на шее датчанина каменеет. Он теперь датский сюзерен, фактически только он и может решить, что делать со своей подчинённой территории, со своей колонией.
Огонёк лампы зловеще мерцает в светло-карих глазах голландца, придавая им демонический золотой оттенок. Через плотный алкогольный туман, он чувствует, как в нём просыпается тот чудовищный древний инстинкт, который он так долго отрицал в себе, тот инстинкт, из-за которого он старался никогда не вести захватнические войны, тот инстинкт, от которого слюна непроизвольно собирается во рту, а всё существо подчинено лишь одному единственному желанию – убивать. Он так долго сопротивлялся этому, что сейчас голод мучителен как никогда.
Дания беспокойно хмурится, грудная клетка, придавленная локтем голландца вздымается чаще, в попытке втянуть в лёгкие немного воздуха, но крепкая хватка Нидерландов не даёт этого сделать.
Холл тихо сладострастно рычит, чувствуя, что происходит то, чего он так долго ждал - Дания наконец-то начинает реагировать на него. Значит вот как это случится? Не будет больше Королевства датского – голландец облизывает губы, прикрывая глаза. Мысли в его голове начинают вращаться с бешенной скоростью: дааа, он разделит его земли и продаст, наверняка, швед захочет забрать себе Зеландию, что ж, голландец отдаст ему ещё и Фюн в придачу. С Гилбертом можно будет сторговаться по поводу Ютландии, пусть устраивает себе там Северную Пруссию. Так он сможет вернуть всё, что назанимал и ещё и с процентами, следовательно, его дурацкое пребывание здесь не будет бессмысленным. Голландец щурит довольные глаза: а Исландию можно будет даже оставить себе.
Однако, в этот момент происходит то, что возвращает ему возможность соображать ясно: Дания тихо хрипит, широко распахивая голубые глаза и вцепляясь ослабшими пальцами в стальную ладонь на собственном горле.
Его недоумевающий, вопросительный взгляд, то как дрожащие, синеющие губы формируют имя «Холл», то каким отчаянным желанием жить отдаёт его слабый защитный жест мгновенно отрезвляет Нидерланды, стирая с его лица чудовищный звериный оскал, заставляя разжать пальцы. Дания нервно кашляет, пытаясь вернуть себе возможность дышать, а Холл в панике вскакивает со стула. Он уже был в такой ситуации когда-то давно, полтора века назад. Таким же растерянным взглядом смотрел на него Ян де Витт, когда толпа разъярённых жителей Гааги кинулась на него и Корнелиса, разорвала в клочки и протащила по улицам два обезображенных трупа некогда великих, достойных людей.
В смешанных чувствах Нидерланды остался стоять рядом с позорным столбом после стихийной казни, виновником которой сам же и явился. Его слепой гнев, вызванный постоянной изматывающей усталостью от войны, и побудил толпу к страшной расправе над братьями, которые сделали для него очень много. Глядя на обезображенные лица де Виттов, на грязные, заляпанные кровью волосы, на вспоротые животы с торчащими внутренностями Голландия поклялся больше никогда в жизни не давать эмоциям волю, не терять самоконтроль и не позволять чему-то кроме разума руководить своими поступками.
И ему прекрасно это удавалось, до сегодняшнего дня...Нидерланды сгибается пополам, и его выворачивает всем выпитым за вечер, от горечи в уголках глаз появляются слёзы.

0

13

Часть 12

- Ты сегодня целый вечер как на иголках. Волнуешься? – это мало похоже на вопрос. Метания Дании по комнате вряд ли можно было принять за разминку.
Поленья, которые датчанин только что подбросил в камин, чуть сыроваты и потрескивают, когда огонь всё же добирается до них. Январь в Киле, на берегу балтийского моря не задался, впрочем они и не отдыхать сюда притащились.
- Чёрта с два, просто дома дел по горло, а мы должны торчать тут ради публичной порки, - недовольно бросает датчанин, наконец усаживаясь в кресло. – Словно Кирклэнд не мог просто прислать мне все бумаги! Не пришлось бы тащиться в Шлезвиг.
Он откидывается на спинку и устало прикрывает глаза рукой. На подбородке слева наливается чёрным совсем свежий синяк. Вчера прибыл корабль шведской делегации, и Дания с Бервальдом уже успели поцапаться.
- И вообще, переговоры – скука смертная, - хоть датчанин старается придать голосу беззаботный тон, Норвегия слишком давно был с ним, чтобы попасться на эту уловку.
- От Франциска никаких новостей? – тихо спрашивает он, подходя ближе.
- Нет, - датчанин качает головой, у него действительно безотрадное предчувствие насчёт завтрашних переговоров. Он знает, что потребует от него Британия, но Бервальд. По ненавистно-нечитаемому лицу никогда не поймёшь, чего он хочет, и это вводит неизвестную переменную в уже готовое уравнение. Он убеждает себя, что это просто обычное бешенство из-за шведа, потому что признаваться в себе в таком простом чувстве как страх Дания не привык. Он сцепляет ладони и упирается в них подбородком.
Норвегия медленно проводит рукой по волосам своего любовника, думая о том, что они слишком разные: Дания, похожий на вечный двигатель, и он, как будто не от мира сего, с ледяным сердцем. Как яркое солнце и холодный осенний ветер. Слишком разные, слишком.
- Спасибо, что поехал со мной, хоть тебе и не обязательно, - датчанин ласково смотрит на своего северного принца. – С тобой я чувствую себя гораздо увереннее.
Норвегия поджимает губы и опускает глаза, кивая.
Эта роковая связь – даже про себя Норвегия не мог назвать её любовью – была ядом для них обоих, с самого начала, дивным, губительным, дьявольским ядом, и ей пора было положить конец, пока он был ещё на это способен. Теперь, когда представилась такая возможность, глупо было бы её упускать.
«Я никогда не позволю тебе уйти, запомни, никогда!» - воспоминания возвращают норвежца на несколько лет в прошлое, в тот не радужный день, когда он впервые поднял эту тему, попросив свободы. Дания орал на весь замок, не обращая никакого внимания ни на слуг, ни на Исландию, ни на замершего в дверях короля. «Я, чёрт побери, люблю тебя, понимаешь?! Тебе что, мало?! Чего ты ещё хочешь?!»
Чего он хочет? Чтобы его прекратило грызть это проклятое чувство вины, каждый раз когда датчанин произносит три проклятых слова. Хочет просыпаться и не видеть улыбки и тёплого взгляда, хочет, чтобы надёжные стальные объятия наконец разомкнулись и дали ему вздохнуть свободно.
Он, действительно, пытался его полюбить….
Пальцы норвежца вплетаются в мягкие, спутанные локоны, когда он притягивает датчанина к себе, заставляя его подняться, прикасается к его губам своими, медленно, ласково, пытаясь хоть как-то сымитировать то, чего никогда не мог ему дать.
- Нор, что ты…?
- Тшшш, - норвежец тянет его к постели. – Помолчи.
Он расстёгивает рубашку датчанина, разводит полы в разные стороны, скользя взглядом по бинтам, туго перетягивающим грудь датчанина, гладит его по плечам, целует в шею. Дания резко выдыхает, откидываясь на постель и утягивая любимого за собой, переворачивая их и нависая сверху. Нежные прикосновения, долгие, горячие поцелуи, хриплые стоны и еле различимый шёпот.
- Я так счастлив, что ты со мной….
Норвегия аккуратно выбирается из постели, когда дыхание датчанина рядом с ним становится глубоким и ровным. Он бесшумно одевается и выскальзывает за дверь, стараясь не разбудить утомлённого Данию. Они были в Киле несколько раз, поэтому найти дорогу к западному крылу, в котором расположилась шведская делегация не составляет для него особого труда.

Над городом как обычно висит непроглядная, белесая, похожая на туман дымка. Мелкая дождевая пыль крошится с неба, никак не превращаясь в настоящий дождь, и только раздражая. Потерявшиеся в тумане древние часы копенгагенской ратуши отбивают двенадцать дня – время обеда.
Исландия переводит дух, как перед прыжком в воду, и аккуратно открывает дверь плечом, занося в комнату датчанина поднос с едой. Несмотря на то, что по доброй воле Дания не ест никогда, Ис исправно готовит ему каждый день. Юноша так и не выяснил, что между ними произошло неделю назад, но Голландия отказался кормить Данию насильно после той ссоры.
«Ну и пусть дохнет, если ему так нравится», - выплюнул голландец на следующий день, прижимая к гудящей голове кружку с холодной водой. Этим он обсуждение и закрыл. От датчанина же ждать ответа было всё равно, что от сфинкса.
Исландия пристраивает поднос на небольшой тумбочке и подходит к окну, раскрывая шторы. На жёлтое иссохшее лицо Дании ложится невесомая паутинка блёклого света. Солнце в Копенгагене обычно можно увидеть лишь на пару минут на закате. За последние два года Исландия забыл, что такое яркие краски.
– Я надеюсь, ты не против, если я немного побуду здесь с тобой, - тихо начинает юноша. Не услышав ничего, он решает принять отсутствие возражений за согласие. Конечно, сомнительный компромисс, но лучшего нет. К молчанию в ответ можно привыкнуть, но с ним невозможно смириться. Исландец присаживается рядом с кроватью и останавливает взгляд на подносе с едой. Может голландец прав, и другого выбора нет.
- Ты знаешь, я хотел с тобой поговорить, но не знаю, с чего и начать, - исландец неловко улыбается, сцепляя руки в замок. Он молчит пару минут, собираясь с силами. - Ниде…Холл научил меня читать карты, он столько всего повидал и говорит, что путешествовать классно…. – тихие слова неловко замирают у него на губах. Голландия давал ему время на раздумья, и он уже почти свыкся с тем, что это необходимо, но всё же от мысли об том, чтобы оставить Данию одного в таком состоянии болезненно сдавливает в груди. – Я бы хотел посмотреть другие страны, и Холл так добр ко мне, он сказал, что я смогу пожить у него в Амстердаме… какое-то время.
По лицу датчанина проходит еле заметная тень, но исландец не видит этого, переводя взгляд за окно. Он не уверен, слышит ли его Дания, понимает ли он слова, или же он настолько глубоко провалился в своё горе, что его больше не интересует происходящее вокруг. Исландия сглатывает горький комок в горле и через силу продолжает.
- Я знаю, что постоянно напоминаю тебе о Норе, и… Может тебе будет лучше без этого, может быть ты выздоровеешь быстрее. Холл говорит, что ты восстановишься, как только помеха исчезнет. Он говорит, что это всегда работает…со странами, - исландец коротко облизывается, его голос падает до шёпота. Ему просто необходимо сказать об этом датчанину, даже если тому наплевать. - Только знаешь, он странно смотрит на меня последнее время, этот взгляд…. я раньше видел только у Франции, когда он приезжал с визитом в конце прошлого века, если ты помнишь, он ещё мне подмигнул, - голос исландца чуть дрожит. – Мне страшно…ну немного. Иногда он берёт меня за руку и просто держит, не отпуская, и…, - Исландия судорожно втягивает воздух. – Он гладит меня по запястью, говорит, что если я буду хорошо себя вести, то он заберёт меня отсюда. У него очень странные глаза в такие моменты… Хотя это всё глупости.
- Что…что этот ублюдок сделал с тобой? – Исландия вздрагивает от тихого хриплого шёпота, резко поворачиваясь к датчанину. Его встречает вполне осмысленный и весьма сердитый взгляд.
- Н-ничего, - от шока юноша чуть не теряет концентрацию, но быстро берёт себя в руки. – Он просто очень добр ко мне.
- Я запрещаю тебе уезжать с Голландией. Куда-либо.
- Но поче…
- Потому что неизвестно, что он задумал, и…
- Он был прав, он предупреждал меня, чтобы я не говорил тебе! – обрывает его исландец. Он чувствует, как его всего начинает трясти от злости, а виски сдавливает боль. – Тебе просто нравится это, да?! И ты цепляешься за всё, что напоминает тебе о нём. Думаешь, только тебе может быть плохо!? Только ты можешь скучать?! Я устал от..
- Ты всё ещё принадлежишь мне! – Дания пытается повысить голос, но громче шёпота всё равно ничего не выходит.
- Больше нет, - тон Исландии леденеет. Слёзы струятся по лицу. - Ты себе-то больше не принадлежишь. Нравится тебе или нет, я поеду с Холлом!
Исландия резко встаёт и выбегает за дверь, потому что сдерживать подступающие к горлу рыдания становится всё тяжелее.
Он не видит, как после нескольких минут упорных усилий, злому датчанину всё же удаётся придвинуть к себе поднос с едой.

0

14

Часть 13

- Хотел меня видеть? – Нидерланды лениво опирается плечом о косяк двери в комнату Дании. – Я весь внимание, - равнодушно бросает он.
- Если ты что-то сделал Ису, я тебе кишки на шею намотаю, клянусь, - медленно, с паузами произносит Дания, чуть приподнимаясь на постели и опираясь на локоть. Нидерланды едва сдерживает непроизвольно ползущие вверх уголки губ, подмечая про себя, что скуластое постаревшее лицо датчанина будто бы стало за последние дни чуть менее бледным.
Сегодня Холл получил несколько отчётов с судоверфей севернее Копенгагена: за предыдущую неделю несколько сот датских мастеров неожиданно вернулись к работе, и закупленный ещё осенью у Швеции корабельный лес наконец-то перестал просто гнить на складах и пошёл в дело. Кажется, он идёт на поправку, но пока Холл не может рисковать успехом всего предприятия и с большим трудом сохраняет на лице равнодушно-неприязненное выражение. Данию всегда бесило, когда его слова не воспринимали всерьёз, и сейчас эта черта голландцу только на руку. Он вопросительно выгибает одну светлую бровь.
- Да ладно? Ну хорошо, я учту. Если это всё, то я пойду, много дел перед отъездом.
- Ты не понял?! Исландия никуда не поедет с тобой, - рычит датчанин, в словах больше страха, чем уверенности. – Я тебе не позволю!
Голландец заливисто хохочет. Всё-таки у него чертовски хорошее настроение, чтобы играть ублюдка. Однако Дании с его обострившейся паранойей искренний радостный смех всё равно наверняка кажется издевательским. Нидерланды ничего не отвечает ему и, подмигивая, выходит из комнаты.
Дожидающийся его у дверей Исландия получает указание отныне приносить Дании еду в два раза чаще.

Две недели назад

- С меня хватит, - спокойно произносит Холл. Он разводит руками в ответ на всё ещё не верящий взгляд Исландии. – Я уже не знаю, чем его можно пронять.
Утром ему пришло письмо от штатгальтера: в Батавии вновь становится неспокойно. К тому же, кажется, Керкленд опять пытается провернуть какие-то нечистые делишки у него за спиной и остановить голландский грузопоток из Японии.
Корабли «ФОКа» всё чаще стали возвращаться из Азии недогруженными, в то время, как европейский рынок заполонили японские колониальные товары по гораздо более выгодным ценам, больно ударяя по благосостоянию Нидерландов. Проследить источник не составило особо труда, и через какое-то время к нему на стол легли бумаги, подтверждающие утроившиеся доходы Британской Империи.
Холл в задумчивости смял письмо: видимо, как и в тот раз в правлении завелась какая-то крыса, обласканная и купленная одним из Артуровых прихвостней. Последний такой, Питер де Свардс, уроженец Утрехта с неприятной щербатой ухмылкой и лисьим взглядом, вернулся из Нагасаки в кандалах, а несколько британских кораблей так больше никогда и не увидели родной туманный Альбион. Нидерланды тоже довольно хорошо умел покупать нужных людей. Тогда он думал, что надолго отбил у Британии охоту соваться в его дела, но, видимо, зря надеялся.
Холл закусывает губу – дела Королевства Нидерланды требуют его присутствия дома и срочно. Разве не сделал он для Дании всё, что мог? Разве не пытался вытащить барана из пропасти его собственного упрямства и печали? Этот спектакль слишком затягивается, в бесконечном втором акте пора ставить точку на последней реплике голландского исполнителя: «Я умываю руки». Что будет потом, уже не его проблемы.
Единственное, что до сих удерживало его в Копенгагене, был Исландия. Упорный и тихий подросток вызывал у Холла симпатию и чувство вины за то, что тот никак не мог улучшить его положение, хотя и пообещал.
- Ис, у меня к тебе предложение, и я не собираюсь повторять дважды, - Нидерланды опускает ладони на плечи маленькой нации и вздыхает, встречая серьёзный доверчивый взгляд. Да, прежняя подозрительность по отношению к голландцу совсем исчезла. Разрушать чужое доверие к себе всегда давалось Холлу не легко, но потом Исландия поймёт, что это было единственным выходом. – Я должен вернуться в Амстердам, - юноша вздрагивает всем телом, недоверчиво сводя брови над переносицей. – Я нужен своим людям сейчас, и ты можешь поехать со мной.
Во взгляде исландца на секунду мелькает разочарование, которого Нидерланды боялся, а после он отводит глаза и опускает голову. Губы сжимаются в тонкую белую линию, изящный подбородок чуть подрагивает. И Холл остро ощущает ту боль, с которой даются Исландии его слова, когда тот глухо произносит в ответ.
- Я не могу его бросить, тогда у него же никого не останется.
Голландия сглатывает: убедить Исландию, видимо, не получится. Он бы мог заставить его силой, но это против его принципов. Сам Холл бы, наверное, сбежал от постоянного кошмара, подвернись такая возможность, но Исландия не такой, и это вызывает у него уважение.
Нидерланды притягивает его в братские объятия, и тогда Исландия прячет лицо у него на груди. Ладони юноши обвивают голландца за пояс, пока он пытается успокоиться. После слов Холла надежда в нём умерла окончательно, он прекрасно знает, что самому ему не справиться с Данией. И это всё.
Нидерланды гладит исландца по мягким, почти белым волосам в попытке утешить. Проблема в том, что Холл прекрасно понимает, что если оставить Иса у датчанина, он обречён. Слишком тесно они связаны. Слишком тесно перепле… и тут это мысль ударяет его. Как же он раньше не подумал, вернее почему не подумал использовать это! Исландия единственный, кто остался с Данией, и пытался помочь, как умел. Тогда, возле замка, Нидерланды смог остановить толпу полубезумных датчан только благодаря ему, и только благодаря Ису голландцу удавалось договариваться с прислугой. Дания ни за что не допустит, чтобы с ним что-нибудь произошло, если и есть на свете что-то, способное пробудить его ото сна, то это маленький хрупкий подросток.
Нидерланды пытается понять, почему перспектива медленного увядания Исландии не страшит датчанина, не заставляет проснуться инстинкт защитника. Он знает, что исландец связан со своими землями и несмотря на упадок в метрополии, всё же имеет шанс выжить, а, может быть, Дания надеется, что после его смерти Исландию заберёт к себе Шведско-Норвежская уния. Вполне возможно, если вспомнить покровительственное отношение Нора к своему младшему брату.
Нидерланды поднимает лицо Исландии за подбородок, проводя по нему большим пальцем. Если надо напугать Данию, чтобы заставить очнуться, он это сделает. Глупо было бы угрожать Исландии уничтожением или пытками, Холлу это ни к чему, и датчанин это сразу поймёт. А вот если… У Голландии довольно дурная репутация на континенте. Он и сам не знает, откуда взялись эти слухи, будто бы он предпочитает мальчиков помладше. Он никогда не обращал на них внимания, однако, сейчас это как нельзя кстати.
Губы исландца подрагивают от сдерживаемых слёз, когда он ловит странный тяжёлый взгляд голландца. Обычно светлые глаза становятся темнее, они пугают и притягивают одновременно.
- Ис, ты мне веришь? – тихо спрашивает Холл, и Исландию настораживает что-то в тоне, которым он произносит эти слова. Такие медленные, тягучие, как патока, интонации совсем не свойственны Холлу. Юноша кивает в ответ, хотя его и уверенность тает с каждым мгновением.
- Ты поверишь, если я скажу, что тебе необходимо кое-что сделать для меня. Что, возможно, это заставит твоего покровителя прийти в себя?
Рука голландца соскальзывает с острого плеча юноши, проводит по напряжённой спине, уверенно опускается чуть ниже пояса. В тёмно-синих глазах исландца застывает испуг, смешанный с потрясением. «Хорошо, - думает про себя Нидерланды, удерживая юношу на месте, когда тот дёргается, чтобы отстраниться. – Пусть сохранит это ощущение, датчанин должен нам поверить».
Вновь получив неуверенный кивок, Нидерланды наклоняется к самому его лицу, выдыхает прямо в раскрытые губы исландца.
- Если бы я попросил тебя об этом, ты бы согласился? Ты же знаешь, о чём я, - жар его ладони обжигает кожу Исландии даже через одежду. - Ты много раз видел Данию и Норвегию, ведь видел, не ври, - щёки исландца заливает жаркой краской стыда при воспоминании о том, как однажды он вошёл в комнату к брату без спроса. – Да, - шёпотом продолжает Нидерланды. Его дыхание опаляет губы, посылая холодок вниз по позвоночнику. Исландия чувствует, как его тело немеет, тает и больше не подчинятся разуму. – Именно это. Если бы я сказал, что так можно помочь Дании, ты бы согласился?
Исландия поджимает дрожащие губы и в бессилии мотает головой из стороны в сторону, голос подводит его, и тихое «нет» так и остаётся не произнесённым. Панические мысли перебивают одна другую: если это необходимо, если голландец попросит его, если это случится, если-если…
- Как я и думал, - кивает Холл, отпуская его. На лицо вновь возвращается обычное выражение, и смущённый, сбитый с толку Исландия гадает, не почудилось ли ему только что другая, пугающе-тёмная сторона нации, которой он едва научился доверять за это время. – Скажи, Ис, - ухмыляется Нидерланды в своей обычной манере. – Тебе что-нибудь говорит словосочетание "ложь во спасение"?

0

15

Часть 14

Сказать, будто бы Швеция удивился, увидев на пороге спальни одного из своих противников накануне переговоров, всё равно, что не сказать ничего. Однако просьба Нора и вовсе на какое-то время лишает его дара речи. Он-то всегда считал, что чувства его бывших братьев взаимны – слишком крепка была Датско-Норвежская Уния.
- Помоги мне, Бервальд, я прошу, - Норвегия не просит. Январь в Киле пробирает до костей, забирается в щели каменного замка, с вожделением набрасываясь на его обитателей - своих законных жертв. Швеция гадает, что может испытывать норвежец, произнося эти судьбоносные для себя слова, но находит за отрешённым взглядом названного брата лишь пустоту. Ветер гуляет во тьме за окнами, завывая свою безотрадную одинокую песню.
- Ну а чт’ я п'лучу с эт'го? – спрашивает швед, пытаясь понять истинные мотивы этой странной просьбы.
- Получишь то, чего всегда и добивался - свою месть, - тихо отвечают ему, и по спине Бервальда против его воли пробегает неприятный холодок, пощипывая кожу лопаток маленькими крысиными коготками. С ледяным спокойствием встречает Норвегия его удивлённый взгляд и приподнятые брови.
- Просто я не могу сделать этого сам, - произносит он в ответ на не прозвучавший вопрос. – Он никогда меня не отпустит.

Нидерланды раздражённо меряет шагами тесную гостиную их копенгагенской квартиры: всего лишь три его больших шага от дивана до камина и четыре от входной двери до коридора, ведущего к двум небольшим комнаткам - спальням скандинавов – господи, как же ему тесно тут, хочется в море и побыстрей. Исландия сидит в кресле напротив огня, сцепив пальцы в замок на коленях. Холл недовольно цокает языком, заметив упрямую складку его губ.
- Но… - тихо начинает Ис.
- И никаких «но»! – тут же обрубает голландец, резко останавливаясь возле него. Спор с подростком уже сидит у него в печёнках. Совершенно непродуктивный разговор, ведь он уже принял решение. – Будет так, как я сказал! Да и к тому же, это не так сложно, как тебе кажется.
- Я не…
- Ты сможешь. Рано или поздно все начинают, и хватит уже изобретать отговорки.
- Но… но это же целая страна! – протестует Исландия, костяшки сцепленных пальцев белеют от напряжения.
- Не такая уж и большая теперь, - замечает Голландия, прикрывая глаза рукой. - Я нашёл парочку толковых людей, тебе помогут, - он лезет в карман за отвратительным табаком – британский импорт, но другого в Копенгагене не достать.
Его любимый корабль с пугающим суеверных матросов именем - «Флихенде Холландар»* встал на якорь в Ньюхавн уже две недели тому назад и был бы давно готов к отплытию в родные Нидерланды, если бы Холлу не приходилось постоянно откладывать отъезд. В последние дни все вокруг него словно с цепи сорвались: датский король рвал и метал, обвиняя его в трусости и безответственности - качествах, которые голландец ненавидел всей душой; прусские кредиторы требовали огромных выплат по процентам на вложенные в восстановление флота средства, так что пришлось бросить им жирный кусок датского мяса - отдать часть Шлезвига в бессрочную аренду. Впрочем, что-то подсказывало Холлу, что это лишь на время отодвинуло проблему, но не решило её, и скоро аппетиты Гилберта возрастут. Нидерланды очень надеется, что к тому времени ему удастся поставить Данию на ноги – ввязываться в конфликт с буйным Байлшмидтом-старшим самому не хотелось.
- Послушай, Ис, - Нидерланды, чуть морщась, подкуривает отвратительный британский табак, выпуская вонючий дым в потолок. – Ты справишься, я уверен. Будешь слать мне отчёты дважды в месяц.
В ответ на это Исландия поднимает на него умоляющий взгляд. По его дрожащим ресницам голландец догадывается о подступающих слезах.
- А вот этого со мной даже не пробуй, - Холл качает головой. За эти несколько недель он уже вдоволь насмотрелся на эти умоляющие глазки и не без удовольствия для себя открыл в исландце довольно незаурядные способности к моральному шантажу. Ключевое качество успешной политики небольших государств. - А теперь собирать вещи и живо!
Когда часы на ратуше хрипловато отбивают 11, не говоря ни слова Исландия выносит в гостиную небольшой кожаный чемодан. Второй такой же, в который голландец упаковал свои немногочисленные пожитки, уже дожидается своего брата-близнеца у порога.
Холл сидит в кресле, закинув ногу на ногу, и меланхолично перечитывает свои собственные указания в небольшом блокноте, с лёгким раздражением исправляя орфографические ошибки в неподатливом датском языке. Бумага из фактории «Деджима»** тоньше шёлка, а уголки каждой страницы пронумерованы иероглифами – ставить кляксы на такой бумаге практически кощунство. Нидерланды отмечает про себя, что соскучился по своему молчаливому и невозмутимому японскому партнёру. Лёгкая улыбка касается его тонких губ при воспоминании о тех днях, которые он провёл в Японии. С Кику забавно – он словно создание из другого, совершенно чуждого Холлу мира. Ростом Хонда не выше Исландии, но в его глазах читается старческая мудрость.
Ис несколько минут буравит безмятежного Холла обвиняющим взглядом, но Нидерланды делает вид, будто не замечает пристального внимания, и только когда Исландия направляется в свою комнату, наконец окликает его.
- Ис, - подросток замирает, успев взяться за ручку двери. – Останься, есть разговор.
Голландец откладывает записи и подпирает острый подбородок кулаком. Исландия медленно разворачивается к нему, пытаясь изобразить на лице снисходительное равнодушие, однако выходит это у него куда хуже, чем у брата.
- Это насчёт других стран, присядь, - произносит Голландия, пытаясь за кашлем скрыть смешок.
Исландия нехотя подходит ко второму креслу и опускается в него, стараясь не смотреть в улыбающиеся золотые глаза голландца. «Обиделся», - думает про себя Холл. Он знает, что Исландии по плечу та ноша, которую он собирается на него взвалить. Единственная проблема в том, что, похоже, сам подросток в этом не уверен.
- Прежде всего, - голландец слегка откидывается в кресле. – Все мы преследуем свои собственные цели, так что не советую кому-либо доверять.
- Даже тебе? – с вызовом произносит Исландия, упрямо глянув прямо в глаза собеседнику. Нидерланды подмечает, что он всё больше и больше становится похожим на Данию, которого он знал когда-то.
- Мне в первую очередь, - серьёзно отвечает голландец. – Но тут у тебя нет выхода. Знаешь, не со всеми соседями по континенту нам повезло, но советую особо опасаться Артура – британский ублюдок не глуп и умеет поразительно угадать момент, когда ты наиболее уязвим, так что мой единственный совет, если он вдруг заявится, наври что-нибудь по поводу Дании и немедленно пиши мне. Я постараюсь сделать так, чтобы его бизнесменам, флоту и ему самому было чем заняться помимо того, чтобы соваться в дела датского королевства, - милая улыбка, которая расцветает после этих слов на губах у Холла, способна заставить занервничать даже самых отъявленных бандитов из «Порт-Рояла», но Исландия не боится – он уже видел это выражение.
Нидерланды на секунду замолкает, словно смакуя в голове какие-то приятные образы, а после продолжает.
- Не думаю, что Оксеншерна сам объявится в Копенгагене без веской на то причины, он ненавидит этот город. Твоя задача – не давать ему такой причины. Если не возникнет финансовых или военных проблем, опасаться нечего, - голландец вытягивает из нагрудного кармана небольшой конверт. - Бонфуа – языкастый позёр и хитрый, словно лис, - в голосе голландца проскальзывают еле заметные нотки восхищения. - Но в отличие от Британии, у него есть понятия о чести. Передай ему вот это, если вдруг он решит нанести официальный визит. Лучше, конечно, было бы этого избежать, то, что знает Франция, знает и вся Европа, но будем надеяться на лучшее. К тому же пока он слаб и чувствует свою вину за случившееся, - Нидерланды делает неопределённый жест ладонью. – Со всеми. Состроишь умоляющие глазки – ты это умеешь – и обойдётся, - на словах «ты это умеешь» Исландия пристыженно опускает голову.
Нидерланды задумчиво прикусывает губу.
- Настоящие неприятности начнутся, если вдруг Данией заинтересуются братья Байлшмидты, особенно старший, - голландец слегка передёргивает плечами. – Мой тебе совет, постарайся не сталкиваться с ним, если что, пусть король разбирается. Гилберт хорошо чувствует ложь, и его трудно провести даже мне. Он вытрясет из тебя правду, а после начнёт действовать.
- Он очень опасен? – тихо интересуется Исландия. Перспектива столкнуться нос к носу с одной из самых агрессивных наций в Европе пугает его. В прежние времена дела с ним имел только Дания.
- Угу, как чудовище из залива Уолшиф-бей, только прямо под боком, - хмыкает Нидерланды в ответ, вспоминая старую байку, которой старшие матросы пугали мальчишек-юнг.
- Чудовище? – переспрашивает Исландия заинтересованно и недоверчиво одновременно.
- Угу, ну знаешь, огромная такая рыба с зубами острее кинжалов.
- Такого не бывает, - уверенно заявляет Исландия, кивнув самому себе словно бы в подтверждение.
- Откуда тебе знать, ты же не был в Африке. А я был, - ухмыляется голландец. Он замечает огонёк интереса в глазах исландца, и этого достаточно, чтобы развязать ему язык. – Между прочим, в Уолшиф-бей не суются даже самые отчаянные из Артуровых пиратов. И знаешь почему?
Исландия неуверенно пожимает плечами, забывая о том, что минуту назад отрицал само существование неизвестного монстра. Нидерланды чуть наклоняется вперёд, огонь рисует угольно-чёрные тени у него над бровями.
- Боятся, - с удовольствием выдыхает он почти в лицо Исландии. – После того, как чудовище перекусило пополам тральщик «Гамма» и проглотило всю его команду.
Исландия в ужасе примерзает к креслу.
- Поговаривают, будто оно похоже на огромную раздутую змею. Сатанинское создание, - Холл качает головой, отворачиваясь к огню, изо всех сил стараясь не позволить предательскому смеху вырваться наружу и испортить шутку. – Этот монстр сожрал так много моряков, что стал огромный, словно столетний дуб, и уродливый, как смертный грех. Никому ещё не удавалось от него уйти.
- И как же…тогда все о нём узнали? – хриплый тихий голос заставляет обе нации вздрогнуть в своих креслах. «Не может быть», - крутится в голове Нидерландов, когда он медленно, словно боясь, что ему привиделось, поднимает глаза. В дверном проёме своей комнаты, опираясь на косяк, потому что ноги всё ещё плохо подчиняются ему, стоит датчанин, и выражение его лица далеко от доброжелательного.

Примечания

* «Летучий Голландец»
** голландская фактория в Японии, долгое время единственное место, через которое велась торговля между Японией и Европой

0

16

Часть 15

- Расчудесная погода, и да, мило, что ты решил нас проводить, - ядовито замечает Нидерланды, поплотнее кутаясь в свой дорожный плащ. Дождь, зарядивший ещё накануне вечером, хлещет из разверзшегося неба, как во время вселенского потопа, а вой ветра похож на стоны душевнобольного в припадке. – Но не надейся, Дания, как бы ты не старался, а с отливом тебе всё равно не справиться. И не вздумай выкинуть какой-нибудь другой трюк, ты знаешь, - голландец демонстрирует ему резную рукоять пистолета у себя на поясе. - У меня рука не дрогнет.
Скандинав не отвечает, слишком занятый тем, чтобы не отставать от быстро идущих в сторону Новой гавани Нидерландов и Исландии. Он опирается о стены домов и фонарные столбы, попадающиеся по дороге, шатаясь похлеще любого портового пропойцы, ноги в старых разбитых башмаках дрожат и подкашиваются на каждом шагу, дыхание вырывается из лёгких с хрипами, а сердце колотится в горле, но он терпит, изо всех сил сцепив зубы, не прося их остановиться или идти помедленнее. «Гордый придурок», - усмехается про себя голландец, слегка притормаживая на углу Остегаде и Конгенс Нюторв, чтобы скандинав смог их нагнать. Исландия молча следует за Нидерландами, лишь иногда оборачиваясь и кидая на своего покровителя полные жалости взгляды.
- Прекрати вот это, а? – бросает Холл угрюмому подростку, вновь прибавляя шагу. – Нечего больше с ним нянькаться.
На пристани он, как старому другу, улыбается своему кораблю, покачивающемуся в неспокойных датских водах. Шкипер «Летучего Голландца» – молодой и амбициозный парень из Зееланда, добившийся своей почётной должности всего за несколько лет в Ост-Индской компании - салютует ему с палубы и сообщает, что остались последние приготовления, и корабль будет готов к отплытию.
Нидерланды забирает у Исландии чемодан и вместе со своим отдаёт его одному из грузчиков, деловито закатывающих в трюм бочку пива. Эту датскую отрасль ему всё же удалось поставить на ноги.
- Ну всё, время прощаться, - объявляет он, складывая руки на груди и кивая Ису. Дания сжимает кулаки, собственное бессилие разъедает его изнутри. Накануне вечером он пытался убедить голландца отказаться от этого плана, но Холл остался непреклонен, с лёгкостью разбивая любые доводы датчанина своей несокрушимой, словно гранит, логикой. Да, Дания не может позаботиться не то, что о колониях, но и о себе самом. Да, Исландия чертовски напоминает ему Нора, так сильно, что временами от этого хочется выть. Да, голландец со своими обширными знаниями, а главное - связями - может дать подростку гораздо больше, чем почти сгнивший в своём безумии скандинав. Он воспитает в нём привычки, необходимые любой взрослой нации. Самым железным доводом, однако, стал предъявленный Нидерландами контракт, по которому он имел полное право распоряжаться Данией, как ему было угодно. И нет, Дании нечего было предложить ему взамен.
- Это незаконно, - выдыхает, наконец, датчанин, на что Нидерланды лишь меланхолично пожимает плечами.
- Мне казалось, мы всё обсудили ещё вчера, ты видел бумагу и королевскую подпись – ты принадлежишь мне со всеми территориями, так что всё законно, - Нидерланды растягивает губы в улыбке. – Хочешь объявить мне войну?
- Я бы с радостью, - рычит в ответ Дания. – Но не могу! Какой-то умалишённый, по несчастью ставший моим монархом, передал тебе право на внешнюю политику.
Холл разводит руками, искренне забавляясь ситуацией, краем глаза замечая обвиняющий взгляд Исландии. Подросток в курсе его плана и тоже не в восторге от него, но на него хотя бы действуют рациональные доводы.
- Ну, если на этом всё, мы пошли, - Холл разворачивается к трапу.
- Королевство Нидерланды, подожди, - голос исландца останавливает его, и Холл слышит в нём почти незаметные, но уже начинающие прорезаться стальные нотки, обозначающие власть. Малыш справится со своей ролью, в этом у Нидерландов нет никаких сомнений. Ис тем временем подходит к датчанину, неловко обнимая его и пряча лицо в складках его плаща. Одна из морщинистых ладоней Дании опускается на голову подростка, пальцы нежно перебирают светло-пшеничные волосы, пока датчанин шепчет ему что-то успокаивающее на мурлыкающем исландском языке. Голландец постукивает каблуком по трапу, намекая на то, что время для прощаний вышло.
- Холл, пожалуйста… - в тяжёлом взгляде Дании не остаётся ничего, кроме страха одиночества и боли, и голландец решает, что хватит затягивать.
- Всё, пора, - он подходит к скандинавам и крепко берёт датчанина под локоть. Исландия выпускает покровителя из объятий, шепча «будь осторожен», когда Нидерланды подталкивает растерявшегося Данию к трапу. – Обещаю вернуть, как новенького.
- Что за…?
- Так, Ис, я составил тебе расписание, король ждёт завтра в девять утра, обсудите ваш внутренне-политический курс, и не забывай проверять отчёты министерства финансов каждую неделю. Я думаю, первые результаты не заставят себя долго ждать.
- Да ты что, охуел, Холл?! – наконец сообразивший что к чему, Дания пытается вырваться из цепкой хватки голландца, но тот только крепче стискивает пальцы на его локте, оставляя на коже синяки. – Холл?!
- Счастливого пути, - тихо говорит Исландия убранному трапу и задраенному люку мидель-дека.
- ХОЛЛ! – оказавшись взаперти, датчанин вцепляется пальцами в воротник плаща голландца. – Что за фокусы?! Выпусти меня сейчас же!
- Капитан, отплываем, - кричит Нидерланды, с лёгкостью стряхивая с одежды его слабые руки и поднимаясь на палубу. – И не волнуйтесь насчёт шторма, всё будет в порядке, как только мы выберемся из гавани. У местной погоды, - голландец усмехается, – довольно капризный характер.
- Холл! – Дания взбирается по ступеням вслед за ним. – Ты хоть понимаешь, что натворил?! Он ещё мал, а ты оставил его управлять целой страной, моей сраной страной!
- Теперь это его страна, - Нидерланды поднимает руку в качестве прощания, и датчанин замечает вдалеке на пристани одинокую тонкую фигурку Исландии. – Мы переоформили соглашение. Он теперь и есть Дания, ну, формально.
- Что? – скандинав мотает головой, он понимает слова Нидерландов, но на его взгляд, смысла в них не больше, чем добродетели у шлюхи.
- Ты мешаешь, Дания, губишь всё, что хоть как-то работает, не даёшь своей стране, своему народу функционировать. Он побудет тобой какое-то время, всё придёт в норму, и тогда ты вернёшься.
Нидерланды провожает тающий в тумане берег со смешанным чувством долгожданного облегчения и тревоги. Никто не пробовал такого до них, и если он окажется не прав в своих расчётах, Дания вполне может не пережить разрыва со своей собственной державой. Холл отгоняет мрачные мысли, убеждая себя, что скандинав не оставил ему никакого выбора, губя на корню любые усилия, которые голландец прилагал, дабы вытащить его из ямы. Оставлять его одного в таком состоянии было бы равносильно убийству.
Дании необходимо было переключиться на что-то другое, отвлечься от собственных мыслей, разбитых надежд и воспоминаний, бродящих по замкнутому проклятому кругу. Перед отъездом Исландия взял с Холла обещание, что он будет приглядывать за Данией, и Нидерланды поклялся не выпускать придурка из виду даже в уборной, на случай, если тому вдруг взбредёт в голову сбежать.
Тяжёлая туша «Летучего голландца» медленно выбирается из Нюхавна против ветра, следуя за отливом. Привязанные к фок-мачте набухшие от дождя паруса хлюпают от безжалостных, почти ураганных порывов. Нидерланды велел свернуть их, чтобы шторм не мог помешать отплытию – они расправят их ближе к Мальмё. Дабы не рисковать, корабль прижмётся в Зунде к шведскому берегу, там, где переменчивая датская погода уже будет ему не страшна.
- Отправляйся в кубрик, у них есть для тебя работа, - глядя на вытянувшееся после этих слов лицо Дании, Нидерланды хмыкает. - А ты думал, я позволю тебе лежать пластом и жевать сопли на моём корабле?

0

17

Часть 16

Болезненно жмурясь, Дания присаживается на мокрые доски палубы, подпирая спиной фок-мачту и отворачиваясь от правого борта, с которого немного видно берег. Старое тело разламывается на части от изнеможения - на сегодня работа закончена. Как Нидерланды и пообещал, валять дурака ему особо не дают. Похоже, вся команда во главе с самим Холлом играет с ним в игру «чем бы ещё занять Данию, чтобы он валился с ног от усталости». Задания попадаются от самых простых и монотонных вроде «отдраить палубу» или «почистить рыбу» до сложных, наподобие вычисления навигационного курса. По правде говоря, работа помогает ему не сойти с ума, но когда его всё же оставляют в покое, это накатывает вновь, подобно приступу.
Датчанин кутается в грубоватую куртку, которую заботливый Исландия упаковал в его чемодан, пытаясь хоть как-то защититься от холода и этого почти невыносимого соседства. Раньше его надёжно хранила броня апатии, но сейчас ощущать Нора так близко - словно самому себе жечь глаза раскалённым железным прутом, словно стачивать пальцы о металлические струны, ездить и ездить грубой верёвкой по свежим мозолям. Больно. Очень.
Голландское судно проходит пролив Скагеррак, по большой дуге огибая датский Скаген и почти прижимаясь к норвежскому берегу. Нидерланды перестраховывается, боясь, что датчанин взбрыкнёт, и корабль наткнётся на шторм или, того хуже, штиль, но сейчас в этом нет необходимости. Если бы только Холл знал, каково это для Дании чувствовать Норвегию так близко, он бы не волновался.
Дания устало прикрывает глаза, в который раз отдаваясь своим мучительным видениям. Он представляет в своих огрубевших ладонях чужие бледные пальцы, такие хрупкие и изящные на вид, но на ощупь твёрдые, словно лёд, любимые руки его Норвегии, его глубокие синие глаза, сильные плечи, неулыбчивые тонкие губы, шёлковую кожу.
Он снится ему, снится часто: в некоторых снах Дания не видит его, однако чувствует безмолвное присутствие где-то рядом, только руку протяни, но в то же время знает, это неправда, и он вновь проснётся одиноким. В других снах он видит себя птицей. Он расправляет крылья и летит-летит над бесконечными фьордами, над скалами, украшенными разноцветными мхами, над густыми, почти чёрными лесами. Он летит, ощущая в перьях непокорный северный ветер, и улыбается от счастья. Ему никогда не снятся страшные сны, полные обречённости: ему не снится подписание Кильского мира, ему не снятся месяцы без Норвегии, ему не снится серый, ставший бесцветным мир. Кошмар начинается с пробуждением и продолжается день за днём.
Его тело медленно, но верно восстанавливается, и скандинав с тоской вспоминает то время, когда физическая немощь была настолько сильна, что не давала ему думать ни о чём, даря долгожданный покой, затормаживая мысли в голове, замораживая сердце в груди и дыхание в горле.
От горечи вяжет во рту, и Дания стискивает зубы, опуская голову на руки, ниже и ниже. «Боже, за что, ну за что? За какие прегрешения ты подарил мне вечную жизнь?» Этот вопрос он задаёт себе вот уже несколько лет. От него начинает болезненно пульсировать в висках, голова раскалывается и гудит, словно чугунный котёл, по которому стучат металлической ложкой. Уголки глаз разъедает, но скандинав не может позволить себе слёзы, никогда прежде и не сейчас. Он сильный, он лучше подохнет от боли, чем признает свою слабость перед ней. Тем более чёртов голландец имеет дурную привычку всегда возникать невовремя, как раз тогда, когда Дания уже готов…
Что-то довольно сильно бьёт его по затылку, разом вышибая все мысли.
- Блядь! – датчанин потирает ушибленное место, на котором, наверняка, останется приличная шишка. К его ногам подкатывается жизнерадостно-рыжий апельсин. Обязательное дополнение к рациону на всех голландских кораблях.
- Паёк! – возвещает Холл, опираясь на мачту и нависая над другом. Он выглядит подозрительно довольным собой, и от этого у Дании сами собой начинают чесаться кулаки. – Ну что, опять скучаешь, заняться нечем?
- Я уже всё сделал на сегодня, - недовольно бурчит скандинав, плотнее кутаясь в куртку, показывая, что не в настроении разговаривать. – Оставь меня в покое, ради всего святого.
- Ну-ну, - Нидерланды присаживается на корточки, подбирая фрукт, и быстро очищает его от яркой кожицы. – Ты потратил столько моего драгоценного времени, что теперь даже за двадцать пять часов в сутки вряд ли успеешь отработать до того, как прозвучит вой семи труб, - он разламывает мякоть на несколько долек, сразу же засунув в рот парочку, и отдаёт Дании всё остальное. – Завтра уже пройдём Скагеррак и выйдем в открытое море. Думаю вот, заглянуть по пути в Бремерхафен или так дотянем до Амстердама. Ешь давай, я смотрю.
Датчанин послушно начинает жевать кисло-сладкое лакомство, потому что с Холлом спорить себе дороже, он может и силой заставить, если понадобится.
- Подстричь бы тебя, а то как барышня на выданье, - замечает тем временем голландец, слегка дёргая его за одну из длинных седых прядей. Ответить на это хамское замечание Дания не успевает.
- Нидерланды? – быстрым деловым шагом к ним приближается капитан корабля, Пауль Вермер. Мужчина лет тридцати пяти, с крепким торсом, высокий, но всё же чуть пониже самого Холла. Походка уверенная, пружинистая, как у дикого зверя, зелёные глаза хищника и сильные, натренированные тяжёлой работой руки, короткие светло-каштановые волосы, правильные черты лица, живая улыбка. Нидерланды поднимается ему навстречу, ловя себя на мысли, как же давно у него никого не было, если он так засматривается на своих людей. – Необходимо зайти в порт, пополнить запасы. Один из этих мелких бестолочей, юнга из Лейдена, опрокинул бочку с пресной водой в трюме.
Дания вздрагивает у него за спиной, с жадным вниманием прислушиваясь к разговору.
- Плутать по фьордам? – наигранно удивляется тем временем голландец. – Ну уж нет, ищите другой способ, капитан.
- Холл, - мужчина упрямо смотрит прямо в глаза своей нации. – Мы не дотянем до дома, не обязательно соваться в Осло-фьорд, можно ограничится Кристиансанном.
Нидерланды щурится от удовольствия: наглый мальчишка, не часто его люди рискуют так открыто с ним спорить – это заводит. Он добавляет в голос стали, когда произносит:
- Капитан Вермер, я что, неясно выразился или вы разучились понимать по-голландски за время своих странствий? – мужчина слегка хмурится. - Найдите другой способ, в Норвегии корабль не пристанет.
- Слушаюсь, - капитан удаляется на корму, и в его движениях читается неприкрытое раздражение. Холл хмыкает ему в след, а после поворачивается к сидящему у мачты скандинаву и протягивает руку.
- Ну что, пошли в каюту, приведу тебя в порядок, а то, глядишь, матросы засматриваться начнут, – Дания поднимается на ноги и напоследок чуть дольше, чем нужно, сжимает пальцами его ладонь. «Да не за что», - говорит кивок голландца.

- Ну вот, так-то лучше! – Нидерланды откладывает ножницы на столик, слегка приглаживая торчащие в разные стороны короткие волосы датчанина, и не без удовольствия для себя отмечая вновь пробивающийся у корней золотистый цвет.
Каюты для пассажиров на «Летучем Голландце» совсем крошечные, так что Холлу приходится сгибаться чуть ли не вдвое, чтобы не подпирать головой потолок. Спать удаётся лишь свернувшись в клубок. Пару дней назад каюту датчанина пришлось отдать под лазарет, несколько моряков подхватили в Копенгагене брюшной тиф, поэтому Дания переселился к Холлу. В первое утро после этого голландец проснулся слегка разбитым, однако морщин на лице спавшего рядом с ним скандинава значительно поубавилось. Неосознанно Дания тянул живительную силу из здоровой нации.
- Хоть отстанешь, - уныло вздыхает датчанин. Он не помнит, чтобы раньше голландец был таким приставучим.
- Вуаля! – перед лицом скандинава возникает довольно большой кусок зеркала. – Нравится?
Дания присматривается к своему уставшему, осунувшемуся лицу в обрамлении неровно подстриженных белых прядей: на правом виске Нидерланды пропустил целый клок, над левым ухом же наоборот зияет проплешина, чёлка изрезана наподобие канадской береговой линии. С таким талантом скандинаву даже не хочется думать, что творится у него на затылке. Голландец же просто светится самодовольством, идиот криворукий.
- О, что это у нас… – вдруг тихо произносит Холл таким тоном, будто боится спугнуть редкую бабочку. И тут датчанин обращает внимание на лёгкую почти незаметную улыбку на своих сухих губах.
Толчок в борт заставляет пол под ногами резко покачнуться, а голландца удариться головой о деревянный потолок.
- Ох, чёрт, кажется, всё-таки нарвались на шторм. Признавайся, твоя работа? – Нидерланды трёт лоб. «Нет, не может быть, мы же в норвежских территориальных водах…».
- Нет, - возражает скандинав, улыбка быстро пропадает, сменяясь обычным мрачно-равнодушным выражением. – Будет дождь, Холл, если привязать к мачтам бочки, можно достать пресной воды, - тихо продолжает он.
- Ох, отличная мысль! – голландец выходит на палубу и ловит за локоть мальчишку-юнгу. – Скажи капитану, что это наш шанс пополнить запасы, и пусть поторопится, потом уже будет не до того.

0

18

Часть 17

Иногда Швеции кажется, что в этой части дома никогда не бывает тепло. Здесь у него всегда возникает странное чувство, словно на полу, под дорогим добротным ковром, лежит тонким невидимым слоем изморозь, чувство, словно стоит дотронуться до какой-нибудь вещи, и можно навеки застыть огромной ледяной скульптурой, прекрасной и мёртвой. Даже когда в Стокгольм приходит непродолжительное северное лето, и на улице царствует одуряющая жара, в южном крыле его дома обитает зима, бесстрастная, вечная, безжалостная.
Преодолевая неясное сопротивление собственного тела, он тянет за ручку дверь, ведущую в единственную занятую в этом крыле спальню. Он бы не удивился, если бы однажды за этой дверью вместо обычной комнаты ему вдруг открылись бескрайние ледяные просторы с переливающимися на солнце осколками льдин, снежными сугробами высотой в человеческий рост, если бы в лицо ударил безжалостный северный ветер, а слух пронзила бы внезапная беспросветная тишина, такая, что можно услышать тихое звяканье от соприкосновения инея на собственных ресницах. Разумеется, этого никогда не случается, и Бервальда встречает аккуратная спальня с узкой кроватью под пологом и небольшим письменным столом возле окна.
Оксеншерну каждый раз искренне удивляет, как молодой побег вереска в кадке на подоконнике выдерживает этот пронизывающий до костей холод, который ощущает рядом с этим человеком каждое живое существо.
- Норвегия, ты не выйдешь к ужину?
Норвежец даже не вздрагивает от звука чужого голоса, как будто его вовсе не интересует то, что происходит вокруг, неотрывно наблюдая за быстро скользящими по небосводу грозовыми облаками, и от вида его напряжённо выпрямленной спины у Бервальда сами собой начинают болеть зубы. Норвегия чувствует, что неподалёку от Скагеррака сейчас бушует шторм, погода всегда отзывается на его состояние.
«Мёртв. Он мёртв», - отдаётся набатом в его ушах, и норвежец не до конца понимает, что же он должен чувствовать, что думать. «Мы всегда будем вместе, я обещаю, всегда! Никому в целом свете не под силу разлучить нас! Я так люблю тебя», - живой, уверенный голос, и он же, полный отчаяния: «Почему?! Ведь я же люблю тебя!» Он чувствовал, как Дания медленно угасал всё это время, становился всё меньше, всё слабее и сегодня исчез совсем.
Швеция удивлённо моргает, не в состоянии поверить собственным глазам, должно быть, его подводит зрение или пора менять очки, но по щеке Норвегии стекает одинокая, прозрачная и острая, как осколок стекла, слеза.
«Боже, что же я натворил?».


Третьего декабря их корабль входит в гавань Амстердама. После нескольких месяцев, проведённых в борьбе с неласковым северным морем, не по-зимнему солнечная погода кажется почти чудом, и как ни старается Холл спрятать восторг от долгожданной встречи со своим излюбленным городом-портом, выходит это у него хреново. Дания усмехается про себя, замечая с каким нетерпением голландец постукивает пальцами по замёрзшим перилами корабля, с каким довольным выражением лица забивает остатками табака трубку и как внимательно изучает цепким взглядом берег, словно рачительный хозяин, вошедший в свою небольшую лавку после долгого отсутствия, проверяет, не стащил ли кто чего.
Когда-то давно Дания тоже ощущал подобное: что может быть приятнее, чем вернуться домой после долгих странствий? А теперь… он даже немного благодарен несносному другу за то, что тот силой выволок его из города, где каждый камень мостовой напоминал ему о прошлом.
«Летучий голландец» проезжает боком вдоль пирса, вставая на якорь, и Холл первым сходит вниз, стоит лишь матросам спустить трап.
«Ооо, воистину бог создал Землю, а мы пристроили к ней самую лучшую из стран!» – думает Нидерланды, довольно закатывая глаза, когда его ботинок касается разбухших досок пристани. – Ну чего встал столбом, - обращается он к угрюмому датчанину, который старательно портит это прекрасное утро своим кислым выражением лица. – Пойдём!
Увлекая за собой скандинава, Нидерланды ловко ныряет в разношёрстную толпу людей.
На минуту ему кажется, будто он превратился в дикого зверя, все чувства разом обостряются: после копенгагенской серости праздничные широкие ленты сочного рыжего цвета на узких аккуратных домиках почти режут глаза; ласкают слух звуки родной голландской речи, перемешанной со словами на десятках других языков; собранные целеустремлённые люди спешат по своим делам: город вокруг него дышит, живёт. Голландец резко останавливается возле знакомой лавки, торгующей колониальными товарами и подобно волку тянет носом воздух, через миг в янтарных глазах отражается чистое блаженство. Кофе! Свежий индонезийский кофе! Как же он скучал по нему.

Стоит лишь голландцу открыть дверь в свой собственный дом, как что-то, вернее, кто-то чуть не сшибает его с ног.
- Хоооолл! – худощавый светловолосый юноша лет шестнадцати повисает на шее Нидерландов, обвивая его руками и ногами. Дания удивлённо моргает, на минуту выпадая из своего равнодушного состояния, наблюдая за тем, как друг, тихо шепча ругательства сквозь зубы, пытается удержаться на ногах.
- Господи, Лукас! – слегка раздражённо бубнит он, поддерживая подростка, чтобы тот удобнее устроился у него на плече. Золотые кудряшки испуганно вздрагивают, когда Люксембург рывком поднимает голову, заглядывая старшему брату прямо в глаза.
- Где ты был так долго?! – требовательно спрашивает он, капризно надувая пухлые губки, чем вызывает у Нидерландов снисходительную улыбку.
- Навещал старого друга, - отвечает он, занося брата в дом и делая знак Дании.
- Ты мне совсем не писал! Знаешь, сколько тут всего произошло, пока тебя не было! Между прочим, твой Виллем скоро меня совсем разорит. «Ты теперь моё личное владение, так что делай, как я скажу», - передразнивает парень короля, заставляя Холла слегка нахмуриться. - Скажи мне, на кой чёрт ему такая прорва денег? Нет, я конечно, не жалуюсь, но всё-таки лучше было бы иметь запросы поскромнее!
- Люк, помолчи, - Нидерланды опускает брата на ноги, снимая плащ и с удовольствием расправляя плечи.
Юноша обиженно складывает руки на груди и еле заметно вздрагивает, наконец обратив внимание на старого угрюмого мужчину в дверях.
- Холл, кто это? Твой друг? - полушёпотом обращается он к брату.
- Да, это Марк, - отвечает Холл, сбрасывая тяжёлые ботинки и исподтишка наблюдая за братом. Лукас довольно молод как нация, да и Данию видел всего пару раз, ко всему прочему скандинав сейчас ничем не отличается от обычного человека, так что он не должен его узнать. Брат сразу же теряет всю свою храбрость, видимо, вспоминая, сколько лишнего уже успел наговорить. «Хорошо», - улыбается про себя Нидерланды. - «Может быть, это немного научит его не распускать язык при посторонних».
Люксембург изучает датчанина настороженным взглядом, пока в его голове проносится с десяток вопросов: зачем брат притащил домой какого-то непонятного друга, почему рассказал ему о странах, ведь он не производит впечатления человека имеющего влияние на политику или торговлю.
- Он в курсе про нас, расслабься, - Нидерланды проходит в довольно просторную гостиную, плюхаясь в своё кресло, пока Люксембург, вновь почувствовав свою уверенность, протягивает датчанину руку со словами.
- Великое Герцогство Люксембург.

0


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Слеш » Спаситель~ Нидерланды/Дания, R, Миди