Комитет гражданских безобразий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Сборная солянка » Личности и страны~ Англия, Россия, Австрия, Франция, ист.личности~ G


Личности и страны~ Англия, Россия, Австрия, Франция, ист.личности~ G

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Название: Личности и страны
Автор: shift
Персонажи: Англия, Россия, Австрия, Франция, исторические личности
Рейтинг: G
Тип: слеш, гет
Жанры: Романтика
Предупреждения: Смена пола (gender switch)
Размер: Драбблы
Описание: Цикл драбблов
Примечания автора: Не знала, какие ставить жанры и категории, так как отношения личность/страна не укладываются в рамки «гет» или «слеш», эта любовь совсем иная. Но желающие могут без труда разглядеть пейринги Франция/Англия и Пруссия/fem!Россия. Я не сдержалась, да.
И еще. Я решила обойтись без «исторического обоснуя», ибо люди тут фигурируют более чем известные, но если вы все же считаете, что необходимы справки-ссылки – скажите.
Ну, и если вам хочется увидеть драббл о каком-то конкретном человеке – пишите, может, что-то получится.
БУДЕТ ПОПОЛНЯТЬСЯ
Отказ от прав: Хеталия - Химаруе, работу - автору

Обсуждение

0

2

Волчица. (Англия, Изабелла Французская)
1312г.

Ее звали Изабелла, но это имя было чужим и неестественным, давно уже отделившимся от ее образа и слившимся с хороводом многих тысяч Изабелл, что рождались на этот свет. Для Англии она всегда была и будет Французской Волчицей.
В тот день они случайно столкнулись в широком, плохо освещенном коридоре замка.
— Ваше Высочество, — Артур склонил голову.
— Англия, — Волчица небрежно пресекла все последующие приветствия. Ее щеки горели, словно опаленные лучами закатного солнца. – Как я рада, что встретила Вас сейчас.
— Я могу чем-то помочь?
— Ах, нет, нет же!
Ее движения были непривычно угловатыми, лихорадочными, и холодные ладони чуть дрожали, когда она схватила Англию за руки.
— Я шла к мужу, но хочу, чтобы Вы узнали об этом первым.
Волчица улыбалась, и в лице, озаренном внутренним восторгом, было столько Франции, столько Франциска, что Англия не смог бы отвести взгляд даже под угрозой казни.
— О чем же, Ваше Высочество?
Не переставая улыбаться – так радостно, словно с ее губ вот-вот сорвется чистый, прозрачный смех, — Волчица прижала ладони Артура к своему животу.
— Скоро на свет появится Ваш новый король. Я чувствую, что это будет мальчик, престолонаследник, и он обязательно затмит всех правителей, что когда-либо рождались в Европе.
Англия ощущал под пальцами тепло – более глубокое, чем тепло человеческой кожи – тепло жизни, набирающей силы. Его невольно охватило желание рухнуть на колени уже сейчас и клясться в верности и вечной службе.
— Мой муж омерзителен, — прошептала Волчица, испуганно оглядываясь по сторонам. – Он ни капли не любит ни меня, ни Вас. А значит, как только будущий король сможет ходить, я посажу его на престол, пусть даже ради этого придется силой согнать с трона Эдуарда II.
В то время, в XIV веке, подобные речи из уст женщины казались сущим вздором. Но тогда, впитывая ладонями тепло своего еще не родившегося короля – будущего Эдуарда III, начавшего Столетнюю войну – Англия где-то в глубине души верил каждому слову Волчицы.
И как оказалось – не зря. Ибо через несколько лет Французская Волчица подняла мятеж и свергла с престола мужа, чтобы преподнести корону своему еще несовершеннолетнему сыну.

0

3

Красный и синий. (fem!Россия, Сергей Есенин, Владимир Маяковский)
Первая половина XX века.

Я буду воспевать
Всем существом поэта
Шестую часть земли
С названьем кратким "Русь".
(Сергей Есенин)

Россия разрывалась между Маяковским и Есениным, как между огнем и водой. Полярно разные, они обожали и воспевали ее – каждый по-своему.

Россия всегда любила Есенина. За его поэзию, голос, небесно чистые глаза, за выражение печали и гениальности на его лице.
За то, как тихо и проникновенно он шептал ей свои песни – скованные рифмой строки о березах, полях и небесах, о городах и улицах, людях и животных. Есенин касался ее волос осторожно, трепетно, будто боялся, что в его мужских руках Россия разлетится, подобно цветочной пыльце.
От него всегда пахло алкоголем – иногда совсем чуть-чуть, лишь от швов потрепанного пиджака, а иногда сильно и резко. Но прижимаясь лицом к его груди, Россия понимала, что Есенин не такой пропащий, каким привыкли его видеть все остальные и каким он сам давно себя считал.
И Россия была его единственной настоящей любовью.

Маяковский же грубо хватал ее в сильные, медвежьи объятия и долго кружил прямо на улице, не обращая внимания на прохожих. Он не давал красивых клятв и не ласкал слух приятными рифмами – но всю свою силу, всю громкость голоса, живость ума, блистательный талант – все, что было у него, он переплавил в кирпичи для стройки, которую затеяла Россия. Стройки социализма и светлого будущего.

Незадолго до самоубийства, когда уже не было рядом ни Есенина, ни Цветаевой, Маяковский пришел к России с толстой, затасканной и исписанной, тетрадью.
— Возьми.
— Что это? – Анна осторожно пролистала несколько пожелтевших страниц.
— Сохрани это, хорошо? Здесь мои стихи – о любви, о людях, о жизни. Я боюсь, что когда-нибудь ты станешь воспринимать меня лишь как певца революции, опору коммунизма, неудобоваримого дилетанта. Поэтому, прошу, сохрани это.
Маяковский сознательно принес свое творчество в жертву – людям и политике – потому что верил, что России это будет полезнее. Так и было.
Но самое главное – Россия все же помнит, каким нежным он бывал, когда его не терзал агитпроп.

«И я,
как весну человечества,
рожденную
в трудах и в бою,
пою
мое отечество,
республику мою!»
(Владимир Маяковский)

0

4

Защитить. (fem!Россия, Иосиф Сталин, Пруссия)
Примерно 1950г.

— Анна, — Пруссия бросился навстречу России и успел как раз вовремя, чтобы подхватить ее и не дать осесть на пол.
— Все в порядке, — поспешно отозвалась она. – Я просто очень… испугалась. Можешь отпустить меня, Калининград.
Пруссия поморщился, но все же на этот раз решил оставить при себе гневное недовольство по поводу нового имени. И он продолжал поддерживать Анну, хотя та уже сумела снова встать на ноги.
— Он ударил тебя, я же видел.
— Ничего страшного, я сама виновата, — Россия ласково улыбнулась, откидывая за спину белоснежные волосы.
Сколько это еще будет продолжаться? Сколько раз еще Пруссии доведется видеть Анну в таком состоянии – измученную, безвольную, покорную, но счастливую и бесконечно привязанную к своему правителю.
— Ты ни в чем не виновата! Твой начальник делает с тобой, что вздумается, изводит и терзает, как бешеный пес, шагу ступить не дает…
Его прервала пощечина – удивительно сильная для тонких рук Анны.
— Не смей так говорить! Он просто хочет защитить меня.
Пруссия окинул долгим, внимательным взглядом разъяренную Россию – ее грудь часто вздымалась от тяжелого дыхания, тонкие губы были упрямо поджаты.
— Он сделал меня сильной, — продолжила Анна. – Такой сильной, какой я не была уже давно. И он не останавливается, он возносит меня все выше и выше. Поэтому не смей больше говорить о нем плохо, Калининград.
— Как скажешь.
В крайнем случае, если с Россией случится что-то ужасное по вине этого деспота – Пруссия будет рядом и снова сумеет поймать ее, как сегодня.

0

5

Императрица. (Австрия, Мария Терезия)
XVIII век

Каждый раз Мария Терезия слушала его музыку внимательно и серьезно, чуть склонив голову. Немецкая музыка всегда старалась вместить в себя как можно больше философии, как можно больше глубины жизни и мудрости веков – и Мария Терезия понимала каждую ноту, которую брал Австрия, каждый аккорд, каждый интервал. Наверное, поэтому он так любил играть для нее.
— Что у тебя с рукавом? – спросила она, как только он закончил исполнять последнее произведение Гайдна.
— Зацепил случайно за дверную ручку, когда шел к Вам, — Австрия удрученно оглядел порванный рукав своего темно-синего камзола. – Нужно отдать портным.
— Нет, я сама.
Австрия преклонялся перед ней – и для этого можно найти больше миллиона причин. Мария Терезия была смелой, но рассудительной, открытой для реформ, но не скандальной, бережливой, но изящной, твердой, но доброй – список становился бесконечным.
Чуть помедлив под ее взглядом, не привыкшим к отказам, Австрия все же аккуратно снял камзол и неуверенно протянул своей императрице.
— Посиди со мной немного, Родерих.
Взяв корзинку для рукоделия, Мария Терезия опустилась в кресло и принялась за несложную работу – рукав лишь немного разошелся по шву. Австрия внимательно следил за каждым аккуратным движением сухих рук, сидя рядом на низкой скамеечке. Ни один человек на свете больше не сумел заслужить такого почтения от гордого и высокомерного Родериха.
— Я боюсь подумать о том, что будет с тобой, когда меня не станет, — произнесла вдруг императрица, не отрывая взгляда от темно-синей ткани. – Ни один из моих детей не в состоянии управлять империей.
— Вы сгущаете краски, Ваше Высочество.
— Нет. И ты знаешь, что я права, Родерих. Лишь мысли о том, что я не хочу оставлять тебя на произвол судьбы, не позволяют мне полностью передать бразды правления сыну.
Мария Терезия сделала его сильной страной, с которой считались и которую уважали. Она, кажется, никогда и никого не любила так, как Австрию, и, надо признать, тот отвечал ей стократно большим обожанием.

0

6

Рябина. (fem!Россия, Марина Цветаева)
Примерно 1920-е

«Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно -
Где совершенно одинокой
Быть…»

C Мариной было сложно.
Марина любила людей. Марина любила себя. Марина любила Россию.
Чувства захватывали ее, кружили, толкали от одной пропасти к другой – но ровно столько, сколько Марина могла о них писать. Как только бурный поток вдохновения обрывался, она отбрасывала эмоции, как сухую змеиную кожу, и неслась вперед – к новым впечатлениям, к новой страсти, к новым поэмам.
Все, что она любила – людей, себя, Россию, — она любила лишь в стихах и для стихов.
Так казалось России, так думали и многие другие.
И все же, в ворохе потрепанных, пожелтевших воспоминаний есть один измятый лист, который порой плавным перышком оседает на руки Анне. Это воспоминание о той ночи в 1922 году, когда все поспешные приготовления к отъезду были уже окончены. В тихой, темной комнате остались лишь Россия и Марина, стоящая у обрыва глубокой пропасти под названием «эмиграция».
Анна уже многих проводила туда. И многих – она чувствовала – еще потеряет там же.
Марина плакала. Прижала узкую, бледную ладонь России к лицу и плакала – громко, навзрыд, так, что содрогались ее хрупкие плечи.
— Я не хочу, не хочу никуда… Но я не могу остаться, ты же понимаешь, муж… я должна ехать к нему.
Ее горячие слезы катились по ладони Анны, которая ни слова не могла вымолвить, потому что чувствовала – стоит лишь раскрыть рот, как рыдания, тщательно сдерживаемые на протяжении всей Гражданской войны, вырвутся, прорезая ночной мрак.
— Я обязательно вернусь. Даже если ты больше не будешь читать моих стихов, даже если совсем не узнаешь меня. Я вернусь.
Пересохшие губы продолжали торопливо шептать какие-то слова. «Красною кистью рябина зажглась. Падали листья. Я родилась». Раз за разом, все тише и тише, словно отчаяние иссушило даже ее всегда такой звонкий голос.
Рябина. Анна тогда еще не понимала, что этот символ значит для Марины.

Они расстались надолго. Сначала разлучила эмиграция, а потом те огромные стопки книг, которые приносили России ее новые вожди – коммунизм, социализм, светлое будущее. Обо всем нужно было читать, все нужно было знать, помнить и цитировать.
На лирику времени не оставалось до самой Перестройки.

«Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И все — равно, и все — едино.
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина...»

0

7

Беззаботность. (Франция, Мария-Антуанетта)
1793г.

— Я приехал, как только услышал об этом. И… эм-м… вот, ирландский виски, я подумал, что…
Наверное, Англия уже никогда не сможет забыть это серое, словно окаменевшее лицо Франции. Всю дорогу до его дома Артур думал, что и как сказать, но стоило лишь взглянуть в глаза – обычно такие сияющие, а сейчас тусклые, будто запылившиеся – как все слова вылетели из головы.
— Проходи, — Франциск чуть отступил, пропуская Англию внутрь.
Жилище его выглядело далеко не лучшим образом. Вообще все в его жизни в последнее время шло из рук вон плохо, а его короли, ответственные за его судьбу, с блеском промотали и его деньги и, кажется, саму его жизнь. После смерти Людовика XIV, короля-солнца, Франция слишком быстро скатился в пропасть нищеты и разрухи – и наверняка, именно это головокружение подтолкнуло его поднять революцию против тех людей, что обязались беречь его, но не смогли даже накормить. «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные» — отмахнулся кто-то из самого центра правящей элиты. Этим все было сказано.
Франция устало упал на диван, когда-то роскошный, а сейчас протертый и блеклый. Англия осторожно опустился рядом с ним.
— Мне жаль.
— Черт, Артур, как будто ты что-то понимаешь… Я позволил казнить ее. Сам до сих пор поверить не могу.
— Это было необходимо, — Англия откашлялся.
— Мария-Антуанетта, — хрипло протянул Франциск, закрывая лицо ладонями. – Я был влюблен в нее. Кто не был? На свете не существовало еще более обаятельной и грациозной лилии.
— Она была никудышной королевой, — грубовато заметил Англия и тут же мысленно выругался. Он никогда не умел держать язык за зубами.
— Просто помолчи, Артур.
Франция действительно был влюблен в Марию-Антуанетту – после наглых фавориток предыдущих правителей эта девушка, юная, изящная, законная жена и блистательная аристократка, казалась подарком небес. И французский народ приветствовал ее ликованием, радостью, надеждами.
Вот только молодая королева пронеслась мимо собственных подчиненных, лишь коротко махнув им рукой, и с головой окунулась в сверкающий мир развлечений и безделья. Являясь олицетворением беззаботности, она слишком боялась скуки, серьезных бумаг и государственных дел. А ее муж был слишком безвольным и ограниченным, чтобы стать достойным королем.
Они были хорошими супругами, но отвратительными правителями.
Вздохнув, Артур положил руку на плечо Франции. В конце концов, вряд ли он мог сейчас сказать что-то полезное – но стоит хотя бы попытаться просто быть рядом. Пройдет еще немало времени, прежде чем на теле Франциска затянутся шрамы от костров революции – это сложнее и болезненнее, чем любые военные раны.
Сражаться со своими же людьми – худшее наказание.
— Я позволил казнить ее…

0

8

Поэт. (fem!Россия, Владимир Высоцкий)
По просьбе Элеоноры и поддержавшей ее Фарфоровой панды.

«Поэт в России – больше, чем поэт»
(Евг. Евтушенко)

«Я смеюсь, умираю от смеха:
Как поверили этому бреду?!
Не волнуйтесь – я не уехал,
И не надейтесь – я не уеду!»
(В. Высоцкий)

— Аня? Я не ждал тебя сегодня.
Россия вошла в тускло освещенную комнату, устало вдыхая давно знакомый запах.
— Спой для меня, Володя…
Высоцкий сидел на потрепанном диване – с гитарой в руках, чуть ссутулившись. Не говоря больше ни слова, Россия опустилась рядом с ним на пол, поджав под себя ноги, и закрыла глаза – чтобы слушать, зрение не нужно.
А чтобы слушать Высоцкого, России, казалось, не требовались и уши – его чуть хрипловатый, тяжелый, рычащий голос касался самой ее души.

Поэты всегда были для Анны гораздо больше, чем просто людьми искусства. Они были пророками, певцами. Россия остро предчувствовала их появление – в самый нужный, сложный, критический момент – и хранила память о каждом – по одному крохотному огоньку в центре живого, стучащего, горячего сердца.
И в то время, в эпоху застоя, когда расползлась в тонких пальцах Анны социалистическая идеология и стало ясно, что рано или поздно – но конец Советского Союза грядет, Высоцкий стал для нее тем поэтом, за которого она смогла ухватиться.
Слушая его пение, окруженное резкими аккордами, взволнованным дрожанием струн, Анна находила себя. Снова и снова утопая в безжалостном водовороте истории – Россия в который раз чувствовала, что ее хватает за запястье Поэт, гений и пророк, готовый вместе с ней и пойти на дно, и дотянуться до облаков.
Высоцкий не строил воздушных замков, он видел Россию со всеми ее недостатками, ошибками, пороками – и любил ее, воспевал ее такой. Смеялся над ней. Верил в нее. И приложил все усилия, чтобы не дать Анне сбиться с пути, не позволить ей забыть о правде и смелости.
И это было гораздо важнее любой изысканной оды в ее честь.

Услышьте нас на суше – наш SOS все глуше, глуше, и ужас режет души напополам! – сильные пальцы взяли последний аккорд, и музыка, чуть подрожав в воздухе, растаяла.
Россия прижалась боком к ноге Высоцкого, по-прежнему не раскрывая глаз. Хотелось тишины и покоя.
— Аня, все в порядке?
Они всегда обращались друг к другу по имени. Просто по имени, как брат и сестра – Высоцкий слишком любил Россию и слишком презирал формальности.
— Нет. Но я справлюсь, если ты не оставишь меня.
Его широкая, шершавая ладонь чуть грубовато сжала бледную руку Анны.

0


Вы здесь » Комитет гражданских безобразий » Сборная солянка » Личности и страны~ Англия, Россия, Австрия, Франция, ист.личности~ G